Башня одиночества
Шрифт:
Он тихонько приблизился и, переступая порог, краем глаза заметил необычный предмет, висевший на канделябре, — то был черный металлический систр цвета окислившегося серебра, тоже отлично сохранившийся. В памяти его всплыли слова монаха — легенда о колокольчиках землетрясения — и навязчивое желание отца восстановить последовательность нот. Он рассматривал этот предмет, и ему показалось, будто серебристый звон эхом отдается от стен комнаты. И тогда он протянул вперед дрожащую руку и качнул систр. Колечки сдвинулись с места и ударились о внешнюю раму. Освобожденные этим толчком ноты,
Филипп почувствовал, как на глазах у него выступили слезы: именно эту мелодию музыкальной шкатулки он тщетно пытался воскресить в памяти! Отец по неясной причине попросил искусного мастера повторить этот звук в музыкальном инструменте; это его благодаря странному акустическому эффекту, сложной игре эха, слышали во время землетрясения, он заставлял монахов дрожать от ужаса среди ночи — тихий голос, забытый в глубине тысячелетий.
Какие еще чудеса хранит это место?
Он снова перевел взгляд на останки сидевшего перед ним человека, и на его глазах рассыпались под действием звуковых волн кости руки, до сих пор державшиеся благодаря какому-то чудесному равновесию. И тогда он обратил внимание на правую руку мужчины, кости которой теперь покоились на листе папируса. Этот человек умер, делая некие записи.
На столе также стояла чернильница, а пальцами он сжимал тростниковое перо. Филипп поспешно достал из рюкзака «лейку» и запечатлел эту удивительную сцену в холодной вспышке магния, после чего обошел вокруг стола и, осторожно передвинув кости руки, потянулся, чтобы забрать папирус, как вдруг тот шум, который ему почудился несколько минут назад, стал громким и отчетливым: то был звук шагов и голосов. Он обернулся к источнику звука и в то же мгновение увидел деталь, ускользнувшую от него в тот момент, как он входил в комнату, поглощенный необыкновенным зрелищем, представшим его взору. На пыли, покрывавшей пол, отпечатались человеческие следы, оставленные гораздо позже случившейся здесь древней трагедии. Он попятился к порогу и автоматически схватил систр, сунув его в рюкзак. Едва успев погасить фонарь и спрятаться за одной из колонн внутреннего двора, он услышал скрип, похожий на звук открывающейся двери, и в помещение проникли свет другого фонаря и острый запах карбида.
В комнату вошли трое мужчин: двое были бедно одеты и походили на неаполитанцев; третьего он не разглядел, потому что тот повернулся к нему спиной. Видно было только, что это высокий, крепкий человек, одетый с исключительной элегантностью.
— Видишь? — сказал один из неаполитанцев. — Все именно так, как мы тебе рассказывали. Смотри, какое чудо: все тут целехонько.
Высокий мужчина оглядел комнату.
— Целехонько? — спросил он. — Посмотрите на кости этой руки: они смещены вправо, по крайней мере, сантиметров на тридцать. Вы уверяли, что сюда до вас никто не проникал.
— Эй, приятель, мы сказали тебе правду и ничего насчет руки не знаем. Ты что, ищешь предлог, чтобы нам не платить? Смотри, тебе это так не сойдет, мы…
— Я не дам вам ни единого чентезимо,
Он говорил по-итальянски правильно, но с ярко выраженным иностранным акцентом, похоже, среднеевропейским.
Один из неаполитанцев шагнул вперед, однако его не испугали слова иностранца.
— Мы привели тебя туда, куда ты хотел. А теперь заплати нам.
— Нет! Условия были вполне определенные. Или вы скажете мне, кто еще сюда входил, или не получите ни сольдо.
— Но мы не знаем, — ответил второй неаполитанец, до сих пор не раскрывавший рта. Потом обернулся к товарищу и произнес на диалекте: — В монастыре бывает тот американец и лазит под землей… Может, это он?
Иностранец немедленно уловил слово «американец», вполне понятное и на диалекте.
— Американец? Какой американец?
— Я иногда работаю во францисканском монастыре, — объяснил второй неаполитанец, — и уже несколько дней вижу там американца. Говорят, он изучает подземные галереи, катакомбы, расположенные под криптой.
Услышав это, Филипп Гаррет задержал дыхание и теснее прижался к колонне. Пыль, покрывавшая камень, была такой мелкой, что каждое движение поднимало ее в воздух, и Филипп боялся чихнуть, обнаружить перед этими людьми свое присутствие.
Иностранец, кажется, успокоился. Теперь его внимание привлек папирус, лежавший на столе. Он подошел ближе и долго молча рассматривал его, меняясь в лице: лоб покрылся крупными каплями пота, глаза вылезли из орбит. Потом он протянул руку, чтобы забрать папирус.
— Так как насчет наших денег? — спросил один из неаполитанцев.
Иностранец обернулся, и Филипп как следует разглядел его лицо: это был красивый мужчина с правильными чертами, чисто выбритый, с тщательно причесанными белокурыми волосами и холодными глазами. То был взгляд человека, способного на любую жестокость, и Филиппу стало страшно.
— Я заплачу вам ваши деньги, — произнес он, — но сначала должен проверить, не водили ли вы сюда кого-нибудь еще.
Он взял папирус, чтобы положить его в сумку, но неаполитанец, пытаясь помешать, схватил его за руку. Хрупкий листок разорвался надвое.
— Идиот, — зашипел иностранец. — Придурок, посмотри, что ты наделал!
— Мы сюда никого не водили! — сказал второй неаполитанец.
— Тогда нужно проверить, нет ли отсюда другого хода, — проговорил иностранец. — Если вы больше никого не водили, значит, этот кто-то мог проникнуть иным путем и, возможно, еще бродит тут, поблизости. Нужно его найти…
Филипп понял, что пропал, и решился в темноте вернуться к проделанному через оползень лазу. Но задел косяк, и серебряный систр, лежавший у него в рюкзаке, звякнул. Он выругался сквозь зубы, на ощупь пытаясь найти дорогу в перистиль.
— Туда! — закричал иностранец. — Там кто-то есть! Скорее, не дайте ему уйти!
Филипп, поняв, что обнаружен, бросился бежать, спотыкаясь и налетая в темноте на всевозможные препятствия, но все-таки добрался до выхода из кубикулума, слыша за спиной крик иностранца: «Я заплачу вам вдвое, если вы его схватите!» — и звук торопливых шагов.