Башни Заката
Шрифт:
Вспоминая подробности, Креслин краснеет.
Мегера — кажется, она назвалась так. И сказала что-то еще. Ночью ее слова казались ему многозначительными, чуть ли не зловещими, но рассвет почти изгнал услышанное из памяти. Однако не окончательно. Сосредоточившись, Креслин мысленно возвращается в темноту…
«…за Преданием. Как жаль! Я твоя, а ты меня даже не знаешь. Так вот, жестокий чародей, как ни старайся, ни стремление, ни деяние не помогут тебе ускользнуть от меня, ибо я припечатана к твоей душе. И ты за это заплатишь…»
Кто
Креслин сглатывает, не совсем веря в то, что смог… Да было ли это на самом деле?!
Коснувшись ступнями пола, он осознает, что, видимо, спал, сбросив одело, и не замерз лишь благодаря шерстяному белью, которое не снял, приняв во внимание слова хозяйки, предупредившей, что ночи у подножия Отрогов холодные, даже при том, что постоялый двор хорошо отапливается. Однако его кожа помнит тепло тела незнакомки и… Даже наедине с собственными мыслями Креслин снова краснеет.
Вдобавок, неведомо почему, его пробирает дрожь, и сердце сжимается, словно скованное льдом с вершин Закатных Отрогов.
Мегера?
Качая головой, юноша встает, подходит к тазику и плещет себе в лицо холодной водой. Вспомнив о теплой ванной в другом крыле гостиницы, он ежится, поджимает губы и выглядывает в узкое окошко, за которым раскинулся заиндевелый луг. И завершает туалет, умываясь не горячей водой, как вчера, а обжигающе холодной.
Вытерев лицо и руки, он вешает полотенце на деревянный крюк у стола и начинает облачаться в тяжелую кожу. Со вторым колокольчиком его ждет встреча с Хайлином и Деррилдом.
Уже натягивая сапоги, он рассеянно смотрит на подушку, но перед его внутренним взором, неизвестно почему, предстает зеркало.
XXI
Словно по контрасту со стылым сумраком предыдущего дня, утро занимается ясное. Задолго до пробуждения постояльцев в единственном разрыве между пиками отрогов уже появляется солнце, и его лучи падают прямо в узкие окошки «Чаши и Кубка».
Выдыхая клубы морозного пара, Креслин отправляется на конюшню, желая взглянуть на предназначенного ему коня — гнедого мерина с зарубцевавшимся шрамом на плече, более рослого, чем боевые пони Западного Оплота, но не столь мощного. Креслин поглаживает скакуна по холке и проверяет сбрую.
— Я так и не узнал твоего имени… или как тебя называть, если так оно лучше, — произносит Хайлин, помедлив перед тем как начать седлать своего мышастого коня, помоложе и покрупнее. — Скоро придет Деррилд, так что…
— К его приходу я буду готов, — собираясь ехать верхом, Креслин все равно оставил меч за плечами. Таков был походный обычай стражей, носивших клинки на поясе лишь в особых, торжественных случаях. — А звать… зови меня Креслином.
— Креслин… — худощавый наемник прокатывает звук имени под языком. — Знаешь, Креслин, если бы не вчерашняя щетина, я мог бы принять тебя за одну из тех бесноватых
— Бесноватых стражей?
— А ты о них не слышал? О женщинах-воительницах с Крыши Мира, два года назад разоривших Джерлиалл?
Разговаривая, охранник затягивает подпруги вьючного мула и прилаживает переметные сумы.
— Джерлиалл? — название и вправду ничего не говорит Креслину. Он только теперь начинает понимать, что его знания о мире и людях очень и очень скудны.
— Ты что, правда не слышал?
Креслин молча кивает.
— Кончайте болтать, пора трогаться! — бас Деррилда громыхает еще пуще, чем накануне. Свои слова торговец подкрепляет жестом: сначала тычет рукой в сторону Хайлина, а потом указывает на открытую дверь конюшни.
Хайлин, в свою очередь, поворачивается к юноше:
— Креслин, помоги-ка мне.
Юноша, обойдя своего мерина, начинает подавать Хайлину мешки с грузом, а торговец тем временем выводит во двор мула.
Пока Хайлин и Креслин вьючат второго мула, Деррилд укладывает мешки и ящики в повозку, беспрерывно бормоча:
— Проклятая стужа! Какая тут, пропади она пропадом, торговля! Только законченный идиот может стать купцом!
Креслин переводит недоуменный взгляд с толстого бородача на Хайлина.
— Не обращай на него внимания, — проверяя упряжь, отвечает на невысказанный вопрос наемник. — Он без конца болтает сам с собой, но лишнего, будь спокоен, не скажет. К тому же не напивается и платит аккуратно, чего о многих не скажешь. Жизнь-то у торговцев нелегкая.
— А что, у охранников легче?
— В известном смысле — да. Нам-то платят независимо от того, выгорело ли у купчины дельце.
Креслин хмурится: ему даже не приходило в голову, что на торговле можно не только заработать, но и потерять деньги.
— А у него… большие доходы?
— Точно не знаю. Деррилд передо мной не отчитывается. Но этим делом он занимается уже давно и имеет в Джеллико хороший дом. С конюшней. Сын у него тоже торгует, но ездит не так далеко, на север, в Слиго, или на юг, к Хидлену.
— А как насчет востока? — интересуется Креслин, подавая напарнику последний мешок.
— Ха… Там особо не разбогатеешь. Выгоду приносит риск, но с дорожной стражей магов не станет связываться даже сорвиголова, вроде Фрози.
Хайлин затягивает последний ремень и под уздцы выводит мула из конюшни.
— То же самое можно сказать и относительно запада. Между землями горных дьяволиц и владениями тирана грабежи нечасты. Там кто угодно может вести торговлю.
— Торговлю! — насмешливо громыхает заканчивающий погрузку повозки Деррилд. — Это ж надо, гонять за двадцать кай телегу с капустой и называть это торговлей. Ха!
Креслин, выдыхая пар, держит поводья обоих коней, и серого, и гнедого. Свой заплечный мешок он закрепил позади седла, между почти пустыми переметными сумами, в которых болтаются грубые, не иначе как предназначенные для лошадей, зерновые лепешки.