Барокко
Шрифт:
Озеро поглощало его, плащ вздувался, тонула шляпа. Небо бессильно темнело. Город зажигался первыми неуверенными фонарями и рекламными призраками ( и не отражался). Калиниченко махал над водой руками и звал Анну.
Следователи застыли, не в силах оторваться от этого озера, города и исчезающего человека между ними. Наконец один, все так же впившись в озеро, сказал:
– А давай его пристрелим.
– Зачем?
– Не знаю.
– Вытащил пистолет.
– Чтобы не мучился.
Снял предохранитель.
– И чтобы мы не мучились. Я хочу быть реальным.
Навел
– Не надо.
– Второй следователь, перехватив руку с пистолетом, пригнул ее.
– Почему? Ты не хочешь, чтобы мы были реальными?
– Мы и так реальны.
– Ха! Как этот город? Сегодня ищем мы - завтра станут искать нас. И не найдут, как пить дать! Потому что мы сами - мы хоть кого-то нашли? Тебя это не удивляло? Мы занимались только тем, что подозревали друг друга во всем и писали друг на друга доносы. Чем больше доносов писали, тем чаще нас повышали в должности... Это, по-твоему, нас делает реальными?
– Послушай...
– Или эта интеллигентная сучка, которую мы - строго по расписанию - обязаны покрывать?
– Послушай, нас никто не заставляет это делать...
– Да-да, поэтому ты каждый раз пускаешь слюни, глядя на ее песочные часы... Мне надоело это! Надоели эти дозированные случки три раза в неделю... У этого хоть была какая-то Анна - а что у нас? Что мы вспомним об этой... Номер Один, кроме того, как она льет воду в этот ублюдочный цветок, рассуждая между делом о Савонароле... кроме этих песочных часов и ее пластмассового лица?
– Ты забыл, что мы тоже - Номера Один...
– Нет, именно это я не забыл! Я хочу быть реальным. Я не хочу больше быть Номером Один.
– И каким же номером ты хочешь быть?
– Никаким.
– Исключено. Или ты номер один, или ты - никто. По крайней мере в этом городе.
– Но... ведь есть и другие города...
Наступило молчание, нарушаемое лишь хриплым рыданием Калиниченко, который, видимо, все никак не мог найти глубокое место, чтобы утонуть со своей Анной.
– Нет, - наконец ответил второй следователь.
– Других городов нет. Другие города - всего лишь отражения нашего города. На поверхности озера. Расплывчатые, жалкие отражения. Реален только наш город, наш самый прекрасный город.
А в нашем городе реальнее всех - мы, да, именно мы, потому что мы - власть, потому что у нас не плещется под ногами бесконечное море родственников, потому что мы никогда не любили живую женщину, потому что обречены подозревать друг друга, потому что мы, черт возьми, - Номер Один... Пошли. Сегодня среда - ты забыл, что наша бесценная Номер Один приходит к нам в половине восьмого; мы должны спешить... Ну, хочешь, я тебе уступлю сегодня свою порцию? И тебе не придется пялиться на песочные часы... скрипи кушеткой в свое удовольствие. Спишешь мне за это десяток пинков - и точка, а? Пошли... Ну, спрячь железячку, дался тебе этот городской сумасшедший! Покричит, замерзнет и вылезет; может, даже умом от этой водной процедуры поправится. А не вылезет - мы не бригада спасателей, правильно? Мы честно выполнили свой долг,
– Постой...
– Что еще?
– Слышишь?
– Что?
– Самолеты гудят как будто... Слышишь: у-уууу...
– С-слышу... Пошли. Пошли отсюда скорее!
Они пытались бежать. Пригорок. Сосны. Оглушающая темнота. Где-то должен быть выход и машина. "Анна! Мне страшно!" - все глуше кричат сзади.
Желтый огонек блуждает между соснами.
Приближается.
– А, родственники! Ха-ха, мои любезные родственники!
Перед ними, держа в руках сверхъестественно жирную курицу, стоит знакомый солдат. Рядом, с факелом, улыбается крючконосая особа в старомодной юбке.
– Кларисса, - мурлычет солдат, обращаясь к факельщице.
– Это наши родственники. Знаешь, я еще когда удостоверение ихнее смотрел, ух, сразу какой-то голос крови внутри себя почувствовал... У вас, господа, случайно, на кладбище Ранних Пташек никто не лежит? Еще нет? А мы уже с Клариссой тут как волновались за вас, как волновались... Кларисса даже говорит: "Давай выпьем, может, волнение чуть отпустит". И что вы думаете - выпили! Клянусь - взяли и выпили! Ха-ха! Только где ж ваш третий?
– Остался поплавать, - тяжело дыша, ответили следователи.
– Ха-ха, поплавать! Шутите. Там на озере - ой! Господа, куда же вы? А ужин? Мы тут с Клариссой такую душевную курицу зарезали...
– Господин э-э... родственник, спасибо за приглашение, но, видите ли, мы с коллегой безумно спешим... У нас очень важная встреча в восемь тридцать.
И вообще...
– Ха-ха, важная встреча... Не-ет, важная встреча будет у вас с нами. Куда это вы сейчас поедете?
– И он угрожающе потряс черной курицей; та пронзительно закричала.
– Машину вашу я уже во двор загнал. Уже и стол при свечах имеется. И наше фамильное древо. Кларисса, руки золотые, лично акварелькой рисовала; похвалить обязаны... Ну, что вы так побледнели?.. Да уж, приехать к нам легко, а вырваться от нас - сами видите...
Свечи оплыли, медленно расплывались винные и жирные пятна на скатерти. На остатки курятины, кости и хлебные мякиши сыпались сосновые иглы. Следователи валялись около стола; они уже успели основательно поподозревать друг друга и даже осуществить арест - были прикованы друг к другу парой наручников... "М-м", - стонали они, пытаясь в пьяном забытьи оторваться друг от друга; тщетно.
Чуть поодаль стояла их открытая распотрошенная машина. По ней и в ней гуляли курицы, на руле спал петух.
Солдат со своей Клариссой еще как-то держались на стульях, перед ними поблескивала шахматная доска. Они резались в "дурака", хотя шахматными фигурами это делать было непросто; кроме того, Кларисса временами валилась на скатерть, а солдат, на котором белел парик с косичкой, то и дело вскакивал, чтобы поймать каких-нибудь кур и напоить их, из любви к таинствам натуры, остатками пунша. Куры пищали.
В восемь тридцать дверь кабинета открылась; с шумом въехала кушетка, подталкиваемая сзади задумчивой блондинкой.