Барокко
Шрифт:
Он рисовал ее - вначале маленькую фигурку, затерянную среди колонн и арок; потом ее лицо приближалось. Ее густые волосы постепенно заслонили собой тощие городские фонтаны, бившие из мраморных ртов и попок... Влюбленные ходили, сплетясь пальцами, и город от ревности подбрасывал им под ноги глубокие лужи. Но архитектор не обращал на них внимания и смеялся; днем он рисовал ее лицо, арки бровей, пинакли ресниц, сандрик челки, рокайль тончайшего уха - а вечером прижимался щекой, губами к этой стыдливой архитектуре... что? нет! он уже сказал - только губами, только щекой и губами. Она была девственницей.
Он не то чтобы разлюбил ради нее город. Просто обнаружил, рисуя и лаская, что город заключался в ней, и не только город, но и предместья, и лезвия железной дороги, и обморочно-синее небо в горячих жемчужинах причудливой формы...
Перед свадьбой Анна исчезла.
Родня долго искала ее по всему городу; лаяли собаки. Не найдя ее, они сдали его, небритого, постаревшего, в желтый дом. И разошлись по своим квартирам и телевизорам.
Белый плащ, весь в штукатурке и битом кирпиче, случайно нашли через год прихожане церкви Фомы.
– Так я оказался в самом печальном заведении самого печального города.
Калиниченко продолжал что-то чертить пальцем на столе. Лицо Анны... или портал церкви Анны, что возле монастыря богомилов... или план дома умственных печалей, в котором архитектор провел свой горький медовый месяц...
– Сколько времени вы там находились?
– Я? Недолго. Совсем недолго. Меня выписали с благопристойным, хотя и редким диагнозом. Полисофобия.
– Что это означает?
– Дословно? Градобоязнь. Боязнь города. Полисо-фобия... Я не очень рвался уходить оттуда. Меня почти не обижали. То есть обижали только в рамках лечения. И главное: я познакомился там с очень... очень... как бы сказать... человеком... В общем, это был бывший градоправитель, господин Искандер. Лечился, кстати, от той же болезни.
Следователи приподнялись с кресел:
– Искандер, правитель времен Последней войны? Вы хотите сказать, человек, в честь которого названа одна из лучших площадей города, был сумасшедшим?
– А разве площади нельзя называть в честь сумасшедших? Он уже был старым, седым человеком. Полюбил меня - наверное, за мою историю. И рассказал мне свою...
...Палата в больнице Блаженных Братьев. На зарешеченном окне - растянутый огородным пугалом халат господина Искандера; сам господин, седой и голый, сидит на железной кровати. Рядом, по-турецки, - молодой Калиниченко. Рассказывает Искандер:
– Произошла эта глупость, значит, в один из последних дней войны. Тогда союзники - не знаю зачем - решили нас и весь наш город разбомбить. Повскакивали на свои самолеты, те - уже с бомбами, и летят.
Господин Искандер растопыривает толстые пальцы самолетиком и взлетает над своим оплывшим животом: у-у-у... Калиниченко угрюмо слушает, чертя пальцем на полу.
– Короче, подлетают и начинают бомбить. Ба-бах! ба-бах! Я в бункере с генералами сижу, все трясется, любовницы генеральские кричат... Глупость полная.
Калиниченко, переставая чертить:
– Как же? Бомбардировщики же не долетели! Сбили их... и бомбы - не на наш город упали, а мимо... я читал. И в школьном учебнике истории...
Господин Искандер:
– Учебники истории пишутся не для того, чтобы научить школьников истории, а для того, чтобы
И бомбы старательно сбрасывали. Ба-ах - Армянский квартал всмятку... Ба-бах - бани Иезуитов горят... Что ты на меня таращишься - так и было, нам в бункер сверху докладывали... Сижу, пыль глотаю, хор генеральских жен и любовниц за стеной распевается во все матерное горло... И тут ко мне, знаешь, - господинчик такой, прямо из непонятно откуда выплывает. В лице бледность, одежда гражданская, но с какой-то подковыркой. Особенно парик на голове, какой, может, только в музеях и носят. Белый, и косичка сзади - очень смешная косичка. Вот он ко мне вежливо и подходит. Знаешь, кем представляется?
– Кем?
– А ты что глазами засверкал - догадываешься, что ли? Да... Я, говорит, дух этого города. Так мне в лицо и декларирует: дух. Тут, говорит, страшная мне неприятность вышла - бомбы летят и все исторические достопримечательности идут коту под хвост. Люди невиноватые гибнут... хотя людей еще нарожать можно, а шедевры архитектуры уже не нарожаешь, как ни тужься. Или же такай новодел получится, что им никто хоть под дулом пистолета любоваться не захочет. Поэтому, говорит, есть у меня к вам чисто деловое предложение. Я обещаю все с этой бомбежкой уладить и сохранить в прежнем виде, будто ее и не было. Как я это сделаю - уже моя забота. Только вы со своей стороны тоже будьте добры мне две вещи гарантировать.
Господин Искандер поднимается с железной кровати и подходит к окну, проверяя, надежно ли висит халат... Нагибается к Калиниченко, шепотом:
– Во-первых, говорит, ты из этого города больше никого не выпускай и никого не...
Не договорив, господин Искандер похолодевшими глазами смотрит сначала в окно, потом куда-то перед собой... Отпрянув, пытается спрятаться за сутулую спину Калиниченко. Повернувшись, Калиниченко видит трясущуюся улыбку господина Искандера... "Не отдавал я ему этих ребят, - быстрым шепотом стрекочет господин Искандер, - не отдавал я ему их, слышишь? Не я отдавал ему..." - и пытается спрятать за Калиниченко свое широкое, в накипи седины тело...
– Не отдавал, не отдавал, - успокаивает его Калиниченко и вспоминает Анну.
Господин Искандер начинает кричать. В палату вбегают медбратья в белых париках с косичкой. Они утаскивают кричащее тело, срывают с окна халат. Палата в больнице Блаженных Братьев погружается во тьму.
– Что стало с этим несчастным?
– спросили с противоположного края стола.
– Не знаю. Его сразу перевели в другую палату. А меня выпустили. Предупредив, чтобы вел себя теперь только как сумасшедший. Тогда, мол, со мной ничего не случится. После всего... мне это было, как понимаете, несложно.
Следователи вышли из-за стола и стали ходить взад-вперед по кабинету, замелькав методичными тенями за спиной Калиниченко.
Полетели, под стук следовательских подошв, вопросы:
– Господин Калиниченко, вы уверены, что это был тот самый господин Искандер, а не выдававший себя за него?
Топ... топ... топ...
– Господин Калиниченко! Вы хотите, чтобы мы поверили, что город был разбомблен, а потом сам себя восстановил?
– Да, господин Калиниченко, разве это возможно?