Барилоче

Неуман Андрес

Алло? Деметрио, это я. Привет. Привет, почему ты не подходил? Спал. До сих пор? знаешь сколько времени? Да, знаю, Вероника, скажи, что ты хочешь. Поговорить с тобой, дурачок, чего же еще. Ну, прекрасно, вот он я, говори. То есть как «говори»? ты разве не знаешь, что сегодня воскресенье и играет «Бока»? Ах, да, Негр в пятницу сказал, что мы играем, может, схожу посмотрю… Веро? Ты здесь? Да, здесь, чертов ублюдок, ты ублюдок и я тебя ненавижу, слышишь? Да, конечно, как я могу тебя не слышать, если ты орешь, как сумасшедшая. Ты думаешь, что можешь издеваться надо мной всю жизнь, и я буду вечно терпеть? Слушай, Веро, успокойся, разбудила меня, теперь оскорбляешь, охолони немного, ладно? Ты сильно ошибаешься, если так думаешь, очень сильно! Меня затрахали твои претензии, Вероника. Ты сволочь! У тебя истерика. Послушай, Деметрио, мало того, что я должна звонить тебе, потому что ты не звонишь, чтобы не тратиться, мало того, что я могу звонить, только когда Негр ушел на стадион или на другую работу, мало всего этого, так я еще должна навязываться и напоминать тебе о наших встречах, но знаешь что? так дальше не пойдет, потому что я не намерена терпеть, слышишь? я больше не стану этого терпеть. Послушай, Веро, у меня есть и другие дела, кроме свиданий с тобой, иногда мне кажется, что помимо детей ты думаешь только о том, как бы обмануть своего мужа. Да как ты смеешь, Деметрио Рота, как ты смеешь! Ладно, не злись, детка, прости, послушай, ладно,

давай сделаем так, я сейчас оденусь, позавтракаю и приду, договорились: Нет, не договорились, я сыта по горло, так дальше не пойдет, понял? не пойдет. Отлично, подружка, тогда объясни мне, как пойдет, будь добра. А это очень просто, дорогой, единственное, чего я хочу, так это развестись, навсегда, взять чемоданы, забрать вещи и переехать к тебе. Ну, приехали, опять ты за свое! а дети что? Об этом мы уже говорили, Деметрио, они останутся с бабушкой, она для этого и есть, не видишь, как она жаждет вырастить их на свой манер и всегда мне перечит, вот и отлично, пожалуйста, пусть переезжает в дом своего любимого сыночка и выращивает их, мы можем с ней меняться через неделю, у меня скоплены кое-какие деньги, ведь в твоем доме найдется место для двух детишек? разве нет? разве ты не понимаешь, Деметрио, что так даже лучше! конечно же лучше, когда я с детьми в твоем доме, а в выходные с ними отец и бабушка, пусть на неделе будут со мной, я их вожу в школу, они привыкли, тебя это не затруднит, Деметрио, я тебя люблю, ты не понимаешь, чего мне стоит и дальше жить в этом доме, зная, что ты там один в своем! Деметрио, что ты молчишь? Э-э… послушай, Вероника… я не так уверен, деньги у тебя когда-нибудь кончатся, не знаю, а детям нужно… Детей будет содержать их отец, так же, как сейчас, бестолковый, кроме того, я прекрасно знаю, что им нужно, за меня не волнуйся, и, когда мы будем вместе, ты можешь подыскать другую работу, тебе не кажется, ты ведь на своей не слишком убиваешься. Ты поосторожнее, ладно? не диктуй мне, сколько я должен работать. Но, любимый, я это говорю потому, что случай у нас непростой, сам подумай! Да, Веро, я уже много раз думал и говорю тебе, ты не можешь здесь жить, я уже говорил. Но почему, господи, почему? Потому что нет, Вероника. Очень хорошо! очень хорошо, договорились, как тебе угодно, но знаешь что? если ты через столько времени не хочешь жить вместе, я тебя бросаю. Ах вот как? Да, окончательно. Правда? Да, сеньор, правда! Ай, лад… Что «ай», что «ай», я говорю серьезно, мы больше не увидимся, я сыта по горло обещаниями! Ты хочешь сказать, что предпочитаешь все порвать, вместо того чтобы иногда встречаться, как сейчас? Именно. То есть вот так: либо черное, либо белое? Нет, Деметрио, просто ты никогда меня не поймешь, о боже, в каком одиночестве ты меня оставляешь… Одинокой ты остаешься, потому что сама захотела, Веро, почему бы тебе не успокоиться немного и не подумать хорошенько. Потому что я уже достаточно думала, если я не могу жить, как хочу, то предпочитаю не думать, что есть другая жизнь, чао, Деметрио, прощай, в душе ты будешь еще более одиноким, потому что не умеешь никого любить.

LIX

Костер посреди площади похож на оранжевый куст, который со всех сторон треплет ветер. Старик с Такуари в последний раз поглядел на него, пока, прихрамывая, разворачивался в другую сторону. Одна бровь кровоточила, ребра саднило. На секунду он засомневался. Хотел было пойти назад, но враждебные взгляды горстки нищих заставили его передумать. Проспект Девятого июля был такой бесконечный и такой пустынный, что смена огней светофоров казалось какой-то нелепой шуткой или ошибкой ночи. Обелиск вдалеке указывал на письмена, начертанные на расплывчатом, необычном небе. Ощущая самый страшный в своей жизни холод, старик с Такуари поднял воротник и пошел, с трудом переставляя ноги. Он по-прежнему слышал, как на площади выкрикивают ругательства и приветствуют его бегство раскатами пьяного гогота. Не останавливаясь, он посмотрел на свои ступни, босые и грязные. Он мог понять, что его лишили еды и скамейки для сна, мог понять, что его избили за отказ уйти с площади, но зачем им понадобились старые сапоги, если они не собираются их носить? Они даже не позволили ему подобрать их, когда он поднялся с земли, и кто-то двумя пинками отфутболил их далеко. Теперь старик с Такуари шел вниз по проспекту Независимости, стараясь остановить кровь, с окоченевшими ногами и лодыжками. Вдалеке костер, похожий на огненную птицу в кольце оборванных силуэтов, махал крыльями, не взлетая.

LX

Деметрио нанялся учеником часовщика в маленькую мастерскую напротив городского рынка Лануса, в двух кварталах от дома. Он должен был работать у толстяка Маскарди с девяти до двух и с четырех до девяти, сортировать по размеру колесики, маховики, пружины и шестерни, пробивать отверстия в кожаных ремешках для наручных часов и, помимо прочего, протирать стекла и подметать пол после рабочего дня. Позднее, когда Деметрио заслужил доверие толстяка, тот разрешал ему изучать кристаллы кварца испорченных электронных часов, которые им приносили в починку, и, если работы было не много, объяснял устройство удивительного революционного изобретения: атомных цезиевых часов. Со временем время меняется! возбужденно восклицал толстяк, и был совершенно прав, по крайней мере, в отношении Деметрио, которому пришлось расстаться со своим возрастом, повзрослеть в одночасье, как пророчила его мать. Правда, ее пророчество не предполагало, что они останутся в доме вдвоем.

На первую зарплату Деметрио купил старенький телевизор неизвестной марки, с двумя бельевыми прищепками на антеннах и еще одной, прижимавшей переключатель каналов, аппарат имел вполне сносный вид. К тому времени его мать начала приходить в себя, немного спала по ночам, проявляла какой-то интерес к телевизионным программам, ходила за покупками, в одиночестве бродила по кварталу. Когда Деметрио приходил домой, они обедали, смотрели новости, а потом говорили о часах или о Мартине (об отце — никогда) до тех пор, пока толстяк не открывал мастерскую после перерыва. Несколько месяцев назад медицинская комиссия признала Деметрио негодным к воинской службе из-за плоскостопия, но все равно он стал единственным кормильцем в семье и не был обязан, как Мартин, служить в армии — брат изредка писал, что планы продолжить военную карьеру и проблемы в гарнизоне Неукена пока не позволяют ему их навестить. Деметрио курил много, как никогда, а по выходным продолжал складывать пазлы. Над своей кроватью он повесил портрет Мерилин Монро, с обольстительной улыбкой наблюдавшей за его одинокой половой жизнью. Вот уже несколько месяцев он не писал писем, все равно она ни разу ему не ответила.

В учениках у толстяка он проработал около полугода. А потом, поскольку родительские сбережения закончились, а зарплата в часовой мастерской Лануса не росла, Деметрио несколько раз съездил в столицу, и в один прекрасный день вернулся, получив место помощника часовщика на улице Эсмеральда. Путь был неблизкий (поездом до вокзала Конститусьон, потом — на тихоходном, переполненном автобусе, и, наконец, несколько улиц пешком до Эсмеральды), зато платили почти в два раза больше, чем в Ланусе. Деметрио не забывал толстяка Маскарди и иногда его

навещал. Мастер выходил к нему в синем фартуке, с карманом, набитым пинцетами и миниатюрными отвертками, и приглашал выпить с ним матэ. Со временем время меняется, парень! Но уже тогда Деметрио начал подозревать, что в жизни некоторых людей время не меняется никогда.

LXI

Лично мне свобода всегда казалось такой штукой, которую лучше не искать, если она все равно не про тебя, но Деметрио постоянно об этом говорил, о том, что хочет быть свободным, не знаю, как будто можно — раз! и послать все к черту. Я, дорогой мой, предпочитаю думать о том, как прокормить своих сыновей, говорил я ему, но он с каждым разом все меньше меня слушал, общаться с ним стало невозможно, что делать. Так сложилось.

Отмочил какую-нибудь дурь, это уж наверняка. Парень из бара мне кое-что рассказал, и я понял, что он бросил все, не сказав ни слова, просто смылся! И когда прошло одно утро, потом другое, а он не появился в гараже, я ему позвонил, он не ответил, прошло еще одно утро, и тогда я решил поехать к нему домой. Долго трезвонил в дверь и вернулся расстроенный, вечером снова звонил ему по телефону, никакого ответа. Так мы три дня ничего не знали, до тех пор пока мне не удалось, наконец, поговорить с хозяином квартиры, он мне сказал, что Деметрио предупредил его о своем отъезде, совершенно неожиданно, три-четыре дня назад, заплатил за месяц, уехал, и все. Я уже видел, что с ним что-то происходит, я тебе рассказывал, слишком хорошо я его знаю и видел, парень что-то задумал, но, ясное дело, разве можно такое себе представить, все-таки мы были друзьями, и он должен был мне хоть что-то сказать, правда? Знаешь, Негр, в этом месяце я ухожу с работы, хотя бы так. Но нет. Просто все бросил и исчез. Как тебе нравится?

Правда, кажется, он не все забрал из дома, остались тарелки, какая-то одежда, постель, всякие пустяки, сигареты! и это притом, что он никогда не курил, никакого курева, Негр, а то потом трахаться не сможешь, так бедолага шутил, не знаю, оставил довольно много вещей в квартире, как будто уехал только на время, хотя ясно, что этого не может быть, потому что на кой черт он тогда заплатил за квартиру и сказал хозяину, что съезжает, почему не предупредил на работе или не попробовал взять отпуск за свой счет, ведь не так уж трудно выпросить несколько дней бесплатно. На самом деле, знаешь, что я тебе скажу? я даже не уверен, что он вообще что-то взял с собой, он не очень-то любил копить барахло и тратиться на тряпки, почти всегда ходил в одной и той же обуви, носил две-три пары брюк, я их помню, а они как раз все висят в шкафу, хотя, может, у него были другие, не знаю. Но квартира всегда так выглядела: полупустой. Знаешь, на душе паскудно, что приятель взял и исчез, ничего не сказав, как будто никогда тебе не доверял. Имей в виду, я его не критикую! у каждого своя жизнь и точка, просто у нас дома все к нему очень хорошо относились, понимаешь? я не знаю, натворил он что или с ним случилась беда, одному богу ведомо, но мы в семье его очень любили, и, знаешь, моя жена, как узнала, что Деметрио исчез, целый день проплакала, святая душа.

LXII

Он с таким нетерпением ждал, когда сменится сигнал светофора, как будто это был вопрос везения. Под мышкой он нес небрежно завернутый пакет. По дороге в обе стороны мчались машины, и противоположный тротуар рябил далеко впереди. Сияние утра разбивалось о линию крыш, телевизионные антенны и опрокидывалось на грязную мозаику улиц. В самом начале пешеходной «зебры», между двумя первыми полосками, медленно испражнялась собака. Деметрио чувствовал легкую боль в висках, она пульсировала в такт крови. Его одолевал сон, рождаясь под веками, прорастая из спины, обнимая за шею. Сигнал светофора все никак не менялся.

Он поднял глаза и посмотрел на перекресток, левее светофора. Несколько рабочих в касках, похожие на терпеливых пауков, забравшихся на строительные леса, копошились на многометровой высоте, а позади лесов виднелся фасад старинного массивного здания с балконами и кариатидами. От широких окон кое-где остались черные дыры, через которые открывались опустошенные внутренности дома с кусками гипса и цемента, свисавшими с еще оклеенных стен. Почти все кариатиды были обезглавлены. Там, где, по всей видимости, находился парадный вход, висела густая зеленая сетка, позволявшая разглядеть внутри только тени. Из разных башенок и выступающих частей здания росли нелепые пучки травы безукоризненно зеленого цвета. Деметрио увидел, что один из рабочих сделал неловкое движение и вот-вот упадет. Его товарищи тут же приблизились, плетя паутину, к тому месту, где он держался рукой за настил, не слишком рассчитывая на веревку, тянувшуюся от его талии к крыше массивного здания. Как только его водворили обратно, все снова гармонично задвигались, объединенные конструкцией лесов. Пешеходик на стекле светофора замигал и к тому времени, когда Деметрио спохватился, настороженно, как электронный хамелеон, окрасил себя в зеленый цвет. Народ ринулся в обоих направлениях. Растерявшись, Деметрио не знал, что делать: ступить на белые полосы или остаться и наблюдать за рабочими на лесах. Ему показалось, что на него, бросившего якорь перед зеленым сигналом светофора, смотрит весь проспект, но он продолжал стоять, рассматривая необычный свежий мох под мышкой одной из безголовых кариатид, и вот уже светофор затикал, водители крепче стиснули руль, весь перекресток завибрировал, готовый взреветь, и тут Деметрио бросился бежать по зебре. Когда он добрался до другого тротуара, взревевшие моторы обдали ему спину горячим воздухом.

В центре витрины стоял настольный футбол, вокруг него с одной стороны лежали мячи, с другой — куклы. В каждом углу было несколько пулеметов, лазерных и не лазерных, полное снаряжение для Вьетнама, набор шпаг и светящихся кинжалов. Сверху свисали гирлянды и переливающиеся венцы Иисуса, смешивая свой блеск с уличными огнями по другую сторону витрины. Внизу, между отражением балконов серого здания, рядом с белокурыми куклами красовались тролли, эльфы и галактические супергерои, похожие на уродливых юных карликов. Деметрио вошел в магазин; коробки, велосипеды и снова коробки громоздились на его пути. Он подошел к прилавку и положил на него тот пакет, который нес под мышкой. Продавщица с глазами сомнамбулы подняла на него вопросительный взгляд, он указал на пакет, продавщица поглядела на пакет и снова подняла на Деметрио свои бесстрастные глаза. Он нетерпеливо раскрыл пакет и извлек из него пазл на пятьсот деталей с фотографией горных сумерек на берегу большого озера. Продавщица погрузилась в созерцание пурпурного пейзажа и беспокойного колебания воды, потом снова обратила на Деметрио свой равнодушно-вопрошающий взгляд. Он легонько постучал ладонью по фотографии и сказал: вот, возьмите, это не годится. Что значит не годится? Вы о пазле? Да, да, он бракованный. Бракованный? этого не может быть, сеньор. Я вам говорю, этот пазл не годится. Почему вы так уверены? Потому что я не могу его сложить, он не складывается, со мной это впервые за двадцать лет. Продавщица как будто проснулась или получила удар током, она испуганно посмотрела на него, плавно, как на колесиках, повернулась и поплыла звать другую женщину, толстуху постарше, и после напряженного диалога с подчиненной та подошла, чтобы любезно вернуть Деметрио деньги. Сладким голосом, поколыхав грудью, она предложила обменять пазл, но Деметрио ответил, что не хочет, забрал деньги и, не попрощавшись, ушел.