Барилоче

Неуман Андрес

Мы ждали поезда, сидя на перронной скамейке, ели яблоки и не разговаривали. Народу было мало. Не знаю, почему, я запомнил малыша, который играл с коллекционной машинкой, из тех, что похожи на машины мафиози или на старинные такси, что-то в этом роде — я ее запомнил, потому что у меня была такая же, с очень высокой крышей, она мне нравилась, эти машины встречались только в кино, но не в жизни; мальчонка, бедняга, играл один, мать на него даже не глядела, но он вел себя очень тихо. Вдруг машинка выскользнула у него из рук и скатилась на пути, упав как раз между рельсами; мальчонка обалдело замер, словно ждал, что кто-нибудь ее достанет, он посмотрел на меня, и я ему улыбнулся, но делать ничего не стал, как обычно поступают взрослые с детьми, а малыш стоял, словно в изумлении, и ждал, и как раз в это время раздался громкий звук, похожий на звук флейты, я увидел локомотив, раздался шум. Малыш еще немного приблизился к рельсам, было ясно, что он раздумывает, тут я, конечно, собрался встать и предупредить сеньору, которая продолжала разговаривать с другой сеньорой, и уже почти встал, но не пришлось, потому что малыш сам остановился, догадавшись,

что ничего не выйдет, и покорно смотрел на черную машинку в последний раз, пока махина локомотива не разнесла ее так, что даже осколки не брызнули, просто — раз! и она исчезла. Обернувшись, мальчонка глянул на меня искоса, будто с упреком, а потом ушел со своей матерью. Поезд был длинный, старый, с желтым дизельным локомотивом, но меня он разочаровал, я ожидал увидеть паровоз с трубой, весь в дыму. А этот был какой-то урод. Немытые окна в вагонах, внутри виднелись игрушечные кроватки с лесенками, позади них — проход. Сколько нам ехать? спросил я маму, но за нее ответил старик: полтора дня, оставь мать в покое, она устала; так и было, она сидела на скамейке сгорбившись и опустив голову, смотрела на платформу, в разношенном свитере, лохматая, старая, такая же старая, как отец. Полтора дня! Выходит, тридцать шесть часов, что ли? поэтому и нужны кровати, но как же далеко столица, и кто уместится на этих досках? уж точно не отец. До станции мы ехали на автобусе, единственным возможным способом, но ехать на автобусе до столицы слишком дорого, сказала мама, да и вещи наши в нем бы не уместились, но так или иначе, я все равно предпочитал поезд: мне рассказывали, что в нем можно ходить по вагонам, что на площадках между вагонами трясет вовсю, что иногда поезда останавливаются, чтобы отдохнуть и остынуть, и тогда можно смотреть вокруг и слушать тишину, на автобусе так не получится. Было прохладно. Солнце освещало только часть платформы, и свободных скамеек там не осталось. Из поезда начали выходить люди, они спускались на платформу и без любопытства, устало смотрели по сторонам. Мама вдруг встрепенулась, вставайте, пошли, отец подал мне знак, и я снова подхватил черный чемодан. Ладони горели, пальцы не сгибались. Мы шли вдоль поезда в поисках нашего вагона, который был почти в конце, давай, Деметрио, не отставай, кричал мне старик, но я смотрел в окна — из некоторых высовывались головы, из некоторых устало свешивались руки, похожие на пустые рукава, я то и дело отвлекался и бегом догонял родителей, но тут же снова отставал. Странно было видеть человека, который, дойдя до своего купе, растянул на окне мятое влажное полотенце, и я сообразил, что в других вагонах были такие же полотенца. Мы нашли наш вагон и, поднимаясь по металлическим ступеням, я заметил желтые: буквы, нарисованные на стальном боку дрожащего локомотива: «Южная звезда». Мы вошли в вагон, старик — спиной, подтягивая рукой маму. Вскоре прозвучал гудок, мне он показался уже не флейтой, а инструментом с более печальным голосом. Что, что ты говоришь? спросил отец, я переспросил, он сказал: от пыли, сынок, полотенца нужны от пыли!

LI

Белые нити, уже законченные, сплетаются в мягком стекле озера. На горизонте отдыхают каменные хребты с заснеженными складками. Небо, как никогда, напоминает блестящий фаянс, стайка хвойных деревьев, зеленая мозаика, оглаживает воздух позади домика со старой шиферной крышей. Некоторые птицы, потеряв ориентир, летят прямо на солнце, другие прячутся в укрытиях на гигантском кедре, лесном патриархе. Теперь дорога уже лижет землю до самого Науэль-Уапи, законченное озеро спит. По обе стороны дорогу сопровождают золотые маргаритки, напоминая о весенних альстромериях. На безупречном битуме крыши треугольник из воздушных хлопьев — это птица села на крышу, чтобы наблюдать за озером. В воздухе отчетливо видно, как легкий дымок, застенчиво выползая из трубы, пачкает чистый день.

LII

Ни в углублении для педалей, ни на сиденьях, ни рядом с запасным колесом. Ни в гаражных шкафчиках: нигде их не было. Негр вздохнул, но не очень горько, скорее, как человек, почти довольный тем, что его недобрые предсказания сбылись; он понимающе чесал усы и молчал. Но не так, как Деметрио. Побледневший Деметрио молчал совсем по-другому, с сонным взглядом и безразличным выражением лица, свойственным проигравшим.

Накануне утром Негр вернулся на работу. После трех дней гриппа у него остались мешки под глазами и воспоминания о севшем голосе, скрежетавшем теперь на первых словах, как металл. Увидев в гараже вместо чахоточного ученика всегда пунктуального Негра, Деметрио почувствовал облегчение. Уборка в то утро прошла энергично, с бодрящим автоматизмом, без идиотских вопросов, по временам — с громкими замечаниями и не слишком веселыми смешками. Углы улиц методично освобождались от мусора, кошки, казалось, узнавали знакомую пару и не поднимали тревожных воплей, не ощетинивали спины. Когда грузовик въехал на Такуари, Деметрио подал Негру знак, они вышли вдвоем, почти в отличном настроении. Нищий поджидал их, широко раскрыв беличьи глазки, сжав руки под коленями, в шляпе с заломленными назад полями. Деметрио протянул ему руку в перчатке, старик с Такуари пожал ее с покорностью больного ребенка.

Они позавтракали втроем, как небольшая семья, соблюдающая простой ритуал. Деметрио не мог себе объяснить, почему смотрит на старика и Негра с такой симпатией и чувствует, что обязан их беречь. Когда они вышли, Деметрио предложил старику все ту же поездку, и на этот раз старик согласился. Безмятежно выдыхая зимний пар, они сели в грузовик и поехали на свалку. Там Негр торопливо переоделся и попрощался, дружелюбно помахав упитанной рукой. Деметрио, стараясь, чтобы их не заметил сторож, провел старика по разноцветной горе

и рассказал о том, как отбросы перекочевывают из грузовика в глубины. Старик с Такуари слушал, кивал с беззубой улыбкой, говорившей не только о страданиях, но и о жажде хоть как-нибудь выжить. Устав от прогулки, он сел и прислонился к колесу грузовика, и тогда Деметрио предложил ему остаться в гараже до четырех утра, в укрытии и в тепле, пока они с Негром не придут утром и не отвезут его обратно на Такуари. Старик согласился. Подходящее место сразу нашлось рядом с дежурным грузовиком, за штабелем старых покрышек, которые годами стояли в дальнем углу. Старик, улыбаясь, попрощался и пробормотал слова благодарности. Деметрио переоделся, оставил спецовку в грузовике рядом со спецовкой Негра, обернулся в бездонную глубину ангара и представил себе старика с Такуари у стены, возможно, уже спящего, усталого и древнего, а может, даже смог разглядеть его тень через отверстие в покрышке.

Утром, без десяти три, Негр увидел Деметрио. Негр ждал, привалившись к грузовику, скрестив на груди руки, с недовольным и одновременно улыбающимся лицом. Он театрально распахнул дверцу грузовика и показал Деметрио кабину. Деметрио пробежал до конца ангара, пинком откатил три-четыре старые покрышки и вернулся к Негру уже без удивления и растерянности в глазах. Тщательно осмотрел бардачок, заглянул под сиденья. Он знал, что не найдет спецовок в шкафчиках еще до того, как пошел проверять. Наконец, он сел за руль, и Негр принес две другие спецовки, с чужого плеча. Теперь Деметрио смотрел в пустоту, в сторону неподвижной гнилой махины, едва различимой в холодной утренней тьме.

LIII

Тяжелым ударом, вот чем обернулась для бедняги Деметрио история с этим нищим, я знаю, он переживал больше, чем говорил, это понятно, строил из себя умника, не хотел выглядеть одураченным, но меня-то как ему обмануть, скажи на милость. Я помню, лицо у него вытянулось, только на секунду, он сразу взял себя в руки, но я видел это лицо и уже не забуду. Куда ты положил спецовки, Негр, где ты их оставил? скажи, не может быть, ты уверен, Негр? не смотри на меня так, ищи, друг… Он не долго сомневался, сразу затих, бедняга, смекнул, что к чему, да какое там, он с самого начала понял, просто не хотел смириться, конечно, я понимаю, Деметрио, сказал я ему, каждый ошибается, брось, давай-ка, переоденься спокойненько, возьми, Деметрио, надень вот эту, которая поменьше, тебе отлично подойдет, мне вторая маленько жмет, но плевать, давай, брат, поторопись, а то уже поздно.

Он все утро держался молодцом, мы хорошо позавтракали, даже в бодром настроении. Единственная неприятность ждала в конце проспекта Независимости, ох, там я подумал, вот черт! сейчас он захочет пойти искать старикашку, черт его дери! Но нет, ничего подобного, он взял себя в руки и говорит, Негр, сходи лучше ты, а я посижу, пакетов-то мало, ты не против? Конечно, брат, еще не хватало, говорю, вышел, но, правда, признаюсь, хоть мне и пришлось для этого подпрыгнуть, посмотрел исподтишка на тот подъезд, потому что помирал от любопытства, там этот тип или нет, что тут поделаешь. Но никого не увидел, а? ой, ну я не очень разглядывал, конечно, но мне показалось, что не было его. И сразу вернулся в грузовик, Деметрио тоже ничего не спросил.

Мне казалось, ему нужен отпуск, но, ясное дело, у кого его будешь просить, если честно, я работаю в два раза больше, но столько не брюзжу, говорил я ему, ты один, живешь себе потихонечку, и меня вообще-то даже злит, что ты такой, не знаю, это несправедливо, тут убиваешься на работе, а сеньору неженке осточертело, видишь ли, работать, посмотрите на него. Но все-таки мне казалось, что ему обязательно надо отдохнуть, хоть несколько дней, не знаю, поехать в деревню, например, в конце концов, он же деревенский, верно? пару неделек и готово, он бы перестал принимать все так близко к сердцу. Хотя, да, сейчас, после всего, что случилось, начинаешь думать, надо было бросить все это раньше, все это дерьмо, а не терпеть, пока и впрямь станет невмоготу.

LIV

Она извивалась так, как будто хотела что-то нащупать; он наблюдал за ее беспорядочными содроганиями, за этой полуженщиной — полумиражом. Хотя видеть себя он не мог, но отчетливо представил на секунду, нарисовал в воображении собственное тело в четырех стенах, со спины, терзающее другое тело. Из этой воображаемой позиции он искал точки соприкосновения с чужим телом, но с трудом совпадал с ним только в ритмичном слиянии, искал хоть какую-нибудь деталь: ласковое прикосновение к затылку, грудь, которая вздымалась и опадала, приближалась и отдалялась; но все казалось напрасным, ничто в нем ему не принадлежало. Зачем, зачем стонать, для чего это вранье, молча кричал он Веронике, мерзость, секс сам по себе, без нашего участия, секс, творящий сам себя. Деметрио думал сбивчиво, урывками: твой пот, как холодная вода, мысль обрывалась, и снова: мне жалко тебя, когда ты стонешь.

Однако был момент, когда Деметрио сдался, на несколько секунд поверил, что был не прав. Потеряв контроль, он настойчиво бил Веронику на глубину ножа и смутно слышал: ай, любимый, да, быстрее, продолжай, как я люблю тебя такого. Вдруг — нарастающее головокружение, все меркнет, он не помнил ни дня, ни места, ни номера комнаты, другой голос присоединяется к однообразной песне, а-а, да, любимый, я тоже, зеркало лопается на тысячи осколков, их острые фрагменты падают ему на спину и впиваются в его плоть, причиняя восхитительную, нестерпимую муку. Молния прошла через все его время, объявляя конец, слепота сковала движение, и он упал. Потом они нежно целовались, и он любил ее больше, чем когда-либо, или как всегда, или как раньше. Но хватило одного объятия, еще одного поцелуя, слишком долгого, чтобы зеркало мгновенно восстановилось и улетело обратно на потолок, чтобы прильнувшая к нему в нежном упоении женщина опять превратилась во что-то чужое и липкое.