Бархат

Хансен Эва

Линн вспомнила, как Свен рассказывал, что она попросту испортила семейный альбом с фотографиями, там были снимки Ларса на пляже…

— Я поплыву на остров, ладно?

— Да, конечно.

— Линн, я прошу тебя, не увози Мари и не уезжай сама.

— Хорошо, Ларс. Я соболезную.

— Знаешь, а может, для нее это выход?

Он ушел, Линн видела, как отходит от причала у Музея фотографии яхта капитана Петера. Она еще долго сидела, глядя на вольно раскинувшийся на островах Стокгольм, любимый город,

где она была так счастлива и так несчастна.

Позвонила бабушка:

— Линн, Жаклин убила себя.

— Я знаю, ба.

— Она вышла в купальнике на солнце и погибла. Какой кошмар! Свен говорит, что практически сгорела.

— Ты общаешься со Свеном?

— Он позвонил… А откуда ты знаешь?

— Мы разговаривали с Ларсом в «Хермансе», когда Свен сообщил о гибели Жаклин.

— Да, страшная жизнь и страшная смерть… Теперь Ларс наследник всего состояния и хозяин замка.

— А был кто?

— Многое принадлежало Жаклин. Ты не знала? У Ларса только часть состояния, основное у Жаклин.

— Бабушка, мне все равно.

Линн еще долго сидела, пытаясь понять, что чувствует. Прежде чем возвращаться в Соллентуну к родителям Лукаса, у которых гостили они с Мари, нужно все для себя понять, потому что вопросов будет много.

Нет больше ее главного врага Жаклин. Той, из-за которой Ларс привязан к замку и по рукам связан своим прошлым. У Жаклин была страшная жизнь и страшная смерть. В предыдущий вечер Линн посмотрела материалы о болезни Шери, это один из самых тяжелых вариантов порфирии, когда человек и впрямь похож на вампира — бледен, молод и категорически не выносит солнечный свет, не свет вообще, а именно солнечный. Для Жаклин появиться в купальнике на ярком, как в этот день, солнце, значит, получить ожоги первой степени буквально за пару минут.

Неужели теперь прошлое Ларса не будет больше стоять между ними? Линн наплевать на наследство мужа, безразлично, кому принадлежит замок, главное — ему не придется больше лгать и что-то скрывать. Именно это мешало больше всего. Серьезно заявив о себе как о журналистке, Линн больше не боялась быть игрушкой в руках мужа, Ларс умен и, конечно, понял все, что должен понять. Им придется нелегко заново налаживать отношения, разбирать завалы, созданные из недомолвок и обид последних месяцев, но теперь ничто не мешает.

Ларс приехал на следующий день, позвонил и попросил о встрече:

— Мы можем встретиться? Мне нужно тебе кое-что передать…

Снова «Херманс» над набережной, даже стол тот же. Он протянул конверт:

— Тебе.

На конверте ее имя. Даже не вскрывая, Линн поняла, от кого, этот неровный, словно дерганый почерк она уже видела на конверте с фотографиями Ларса. Первым желанием было выбросить конверт, не открывая, но под взглядом Ларса вскрыла.

Жаклин писала о своем решении уйти, о том, что жизнь, которую она ведет, просто невыносима. Писала, что очень любила отца Ларса, не подозревая, что это родной брат.

И он любил… Но потом у нее проявилась болезнь, и все превратилось в кошмар. Писала, как ненавидела сначала мать Ларса, а потом Линн за то, что они, здоровые и красивые, отбирали у нее любимых мужчин. О том, что родила дочь и даже никогда ее не видела…

Линн вскинула на Ларса глаза:

— Жаклин не знала, что Петра ее дочь?!

— Нет. Зачем Петре такой груз?

А еще Жаклин сообщала, что поделила свое наследство между Ларсом, Свеном и… самой Линн, причем ей оставила половину!

«Теперь ты владелица половины замка и еще много чего. Я хочу, чтобы ты была не бедней Ларса, ты это заслужила…»

— Я не приму наследство.

— Какое наследство?

Линн чуть приподняла бровь:

— Ты хочешь сказать, что не читал вот этого?

— Конечно, нет. Письмо было запечатано.

Линн подала лист мужу. Тот читал, хмурясь, потом усмехнулся:

— Вот для чего она требовала от меня свидетельства о последнем обследовании.

— Что за обследование?

— Помнишь, я возил Жаклин в Швейцарию? Там подтвердили отсутствие у нее психических отклонений, что при таком заболевании редкость. Жаклин потребовала привезти психиатра и повторить освидетельствование, причем в присутствии нотариуса. Молодец!

— Я не приму наследство, — повторила Линн.

— Ну и глупо сделаешь, потому что тогда его примет Мартин. Такого совладельца замка мне не нужно. — Он вдруг тихонько рассмеялся. — Линн, ты намного богаче меня, все эти годы я тратил свою часть дедова наследства, кроме покупки клиники, не трогая того, что принадлежало Жаклин, напротив, ее суммы росли. Ты даже не представляешь, сколько это!

— Мне не нужны деньги Жаклин.

— Перепиши на Мари, но только не отдавай Мартину, загубит ведь.

— На Мари?.. На Мари я согласна. Хватит о деньгах. Ее нельзя было спасти?

— Если бы рядом с Жаклин находилась Мона, она не допустила бы. А новенькая поверила, что хозяйка намерена спать весь день до вечера, и ушла, оставив Жаклин без присмотра. Когда обнаружили ее отсутствие и нашли, Жаклин уже погибла от болевого шока.

— Ларс, кстати, о Моне. Что с ней?

— Живет в Швейцарии в нашем бунгало.

— Когда мы после разгрома банды обнаружили исчезновение Жаклин и Торстейна с Ингой, Мона кричала тебе в лицо, что Жаклин тебя дурила, прикидываясь сумасшедшей. Что это был за спектакль?

— Не спектакль, Жаклин действительно вела себя как сумасшедшая. Мона не знала, что я знаю, с ней общался в основном Свен.

— Ларс, знаешь, в чем я тебя больше всего виню?

— Знаю. Что скрывал. Но представь, что было бы, расскажи я девчонке, и без того до смерти перепуганной появлением посреди ночи сумасшедшей Жаклин, что рядом с ней живет вампирша? Ты не только к замку не рискнула бы приблизиться, но и меня обходила бы стороной. А потом был этот дом Торстейна… А потом ты была беременна.