Барды Мечей
Шрифт:
Ниро поднял голову и заставил себя не вздрогнуть. Мрачные серые тучи низко нависали над головой, тучи, так сильно успевшие надоесть за время путешествий в пределах Тени. Неужели же все было напрасно, и они действительно опоздали?! Ниро хмуро вглядывался в темно-серую пелену над головой, словно пытаясь прожечь ее взглядом. И, кажется, все-таки поджег - прямо над ними полыхнула молния, а чуть погодя с треском разорвал замерший в ожидании воздух раскат грома. Неистовый порыв ветра закружил смерчики пыли, растрепал волосы и остатки одежды на плечах. А потом хлынул дождь, настоящий ливень, и враз вымокший Ниро закричал, стараясь перекрыть его шум и грохот грома:
– Это дождь!!! Понимаешь,
– раздельно выкрикнул он, подняв мокрое лицо прямо к небу, и в ответ согласно прогремел гром.
Глава последняя
Что-то заставило его мгновенно проснуться и резко сесть, а вслед за тем грохот сотряс мир.
– Да ладно тебе, Ми, это всего лишь гром. Спи, - и теплый влажный нос ткнулся в щеку.
По крыше зашуршал дождь. Он немного поворочался на душистом свежем сене, устраиваясь поудобнее, и снова заснул.
По ночам он видел сны. Видел то, что наяву приходилось только слушать.
Видел обугленный, возрождающийся из пепла, изменившийся после ухода Петли мир, с трудом привыкающий к самому себе.
Видел совершенно седого Ниро, с недоверием косящегося на Вратную Завесу, когда они, спасенные единорогами во главе с Линь Мэем, снова оказались перед ней, чтобы вернуть домой налитые светом Поющие Клинки. Как от одного легчайшего прикосновения Меча Зари завеса с треском разорвалась пополам, словно обыкновенная тряпка, как радужные волны разошлись во все стороны, достигнув высоких облаков, разлившись по ним заревом, и в открывшейся огненной арке возник дракон-хранитель во всей восхитительно-ужасной красе драконьего облика, почтительно склонивший голову при виде всех трех Клинков-братьев в руках Избранников.
Видел, как после их исчезновения ярчайшая, ни с чем не сравнимая вспышка ослепила всех, кроме него, на несколько минут даже среди белого дня и рассеялась, оставив на месте исчезнувших Врат десятка два мужчин и женщин разнообразной внешности, совершенно разношерстно одетых и сходных только в одном - все они изумленно и растерянно оглядывались по сторонам. Видел, как, осторожно обходя их, к стоящим в сторонке Избранникам с Линь Мэем кинулся самый прекрасный в мире единорог со светящимся витым рогом и кудрявой гривой, в котором только по хитринке глаз можно было узнать Юна, бывшего Недомерка.
Видел глаза Ниро, когда тот, прощаясь, отдавал ему лей - усталые, больные глаза, и горькую складку у губ, так сильно спорящие со словами бывшего мага, словами о Свете, уничтожающем Тьму, свете, который он хочет нести в мир.
Видел белый от осыпавшихся весенних лепестков и искрящегося зимнего снега, пестреющий осенними листьями и летним разнотравьем ковер оставшихся позади восьми лет, пройденных пыльными дорогами, спетых в замках аристократов и на деревенских улочках, в придорожных трактирах и посреди шумных ярмарок, передуманных и переговоренных с Юном, неизменным спутником и верным другом, видел почти такие же слепые, как его собственные, глаза людей, неспособные разглядеть ни рога, ни львиного хвоста и принимавшие благоразумно молчащего рядом с ними единорога за красивую белую лошадь необычной породы.
***
Рано утром хозяйка принесла ночевавшим в овине за неимением места в доме путникам хлеба и молока, не взяв предложенные за ночлег деньги, и они снова двинулись в путь, а уже после полудня вошли
Высоко над головой разыгрывалась всегда доступная взгляду и почти никем не замечаемая великая мистерия неба, белоснежные облака пушистыми невесомыми башнями высились в синеве, двигаясь в разные стороны на разной высоте, сливаясь и перетекая друг в друга, а по обеим сторонам грязных улочек так же перетекали друг в друга серые угрюмые стены домов с небольшими, почти везде плотно закрытыми ставнями, окнами. Редкие прохожие с любопытством разглядывали невысокого хрупкого молодого человека с тонким нервным лицом, в запыленной одежде странника и с леем, закинутым вместе с дорожным мешком за спину, и спокойно цокающую копытами без всякой упряжи рядом с ним небольшую, такую же изящную, белоснежную лошадь. Порывы ветра смешивали пряди роскошной лошадиной гривы и густые длинные волосы юноши, и тогда их невозможно было различить - и те, и другие были одинаково белы. Очень похожими были и две пары больших удлиненных темных глаз, опушенных светлыми ресницами, только в одних светился мягкий огонек, другие же были бездонным и мертвым черным омутом, и только блики пробегали по поверхности. Рука юноши легко лежала на колышущемся в такт шагам белом лошадином боку.
Большинство, поглазев, шли дальше по своим делам, и лишь несколько зевак на достаточном отдалении шли вслед странной паре к городской площади, предчувствуя развлечение.
Не успел Миура расчехлить лей, как над плечом раздался голос, судя по громкости и отсутствию каких бы то ни было сомнений, принадлежащий дюжему стражу порядка:
– Эй ты, белоголовый! Ты чего тут расселся? Еще недоставало Их светлости герцогу глядеть в окно на таких грязных оборванцев! Паспорт есть?
– Паспорт?
– переспросил юноша.
– Ага, он самый, паспорт, нечего мне тут глухим прикидываться! Ну, чего уставился? Глаз-то у тебя ровно у лешака, недобрый, еще сглазишь. Ну? Паспорт, говорю, давай! Известно - по указу герцога у каждого жителя города паспорта должны быть!
– Я не житель города, я путешественник, странствующий менестрель, - пожал плечами Миура, - У меня нет паспорта.
– Ишь ты, менестрель, значит, странствующий....
– на минуту заколебался голос, но тут же снова окреп, - Бродяга, значит? Беспаспортный? Мало мы вас, видать, переловили! Да и еще и безработный тунеядец, песенки петь - это тебе не работа. Придется тебе, голубчик, со мной в городскую тюрьму пожаловать, - и что-то острое, скорее всего, копье, ощутимо толкнуло в правый бок.
– В тюрьму меня сажать не за что, - не стал подниматься на ноги Миура, - Я туда не пойду.
– Поговори мне!
– прикрикнул стражник, - А за что в тюрьму, так это мы найдем, за этим дело не станет. Лошадка вот, гляжу, больно хороша у тебя. Где бродяге-оборванцу взять такую? Вот и расскажешь, у кого украл. А покуда не расскажешь, ну или забудешь вдруг - лошадка в конюшнях герцога постоит.
– Лошадь эта моя по праву, и я ее не воровал, - в который раз повторил Миура надоевшую уже за годы странствий фразу, - И слушается она только меня, никого другого не подпустит.
– Ничего, аркан-то на шею накинут да стреножат - небось, подпустит, - гоготнул стражник, - А ежели твоя она, документ покажи, на такую лошадь документ обязательно быть должен. А нету документа, вставай, в тюрьму пошли, - и сильная рука бесцеремонно ухватила юношу за шиворот.
– Что здесь происходит?
– раздался рядом глубокий властный баритон. Воротник Миуры немедленно был отпущен.
– Дык, господин Годериус, бродяг вот ловим, - кажется, стражник даже вытянулся перед неожиданно вмешавшимся "господином", - Говорит, мол, певец бродячий, а документов никаких нет, и лошадка вон краденая, видать.