Бар «Безнадега»
Шрифт:
- расширяет кругозор и… границы власти. Противный мальчишка, о котором говорила Элисте все еще вьется вокруг Лебедевой, боится меня до усрачки, но не отступает.
Ховринку сровняли с землей, когда светлые Совета закончили с зачисткой, трупов там… Больше трех сотен, по некоторым телам еще идет расследование: ищут родственников, выясняют детали, но большая часть уже на кладбище. Литвин говорил, что больше всего светлые провозились с алтарем Алины, даже несмотря на то, что эгрегора разорвало и разметало на атомы в бреши. Ну да туда ей и дорога. Волков, кстати, выяснил, как
Спину сегодня отчего-то тянет: то ли старею, то ли крылья все еще восстанавливаются.
Я делаю глоток бренди и недоуменно смотрю в бокал… Потому что готов поклясться, что еще секунду назад в нем был бренди, а теперь там обычный чай.
Шиза, ты ли это?
Я перегибаюсь через стойку, когда краем глаза замечаю движение слева: на соседний стул мостит свою задницу Ковалевский.
– Ты дверью ошибся, щенок? – возвращаюсь я на место. С ним что-то не так, в карих глазах светится что-то… очень похожее на ум. «Безнадега» странно застывает и затихает, даже трубы не гудят привычными тонко-гулкими голосами, как будто выдохлись.
– А ты? – усмехается он, тянется за бокалом, ставит перед собой, снова перегибается, подхватывая бутылку газировки, с пшиком отвинчивает крышку.
Я щурюсь, качаю головой, подпирая рукой подбородок.
– И чем обязан, светлый?
– Посмотреть на тебя пришел, - улыбается мужик, не так как еще за секунду до этого. Вполне нормально, вполне открыто. Я не ощущаю в нем привычной зависти, раздражения, гордыни. Чувство, что пацан абсолютно пустой, абсолютно светлый.
Хорошие блоки… ведьмы что ли постарались?
– Посмотрел? А теперь вали, - киваю я головой на дверь. – Твоя рожа вызывает у меня почти непреодолимую жажду насилия.
Силовик смотрит на меня несколько секунд очень внимательно и все так же открыто, а потом начинает хохотать громко и заливисто, заставляя тишину, повисшую в зале, стыдливо забиться в угол.
– Ради чего ты все еще стараешься казаться хуже, чем есть на самом деле? – спрашивает парень, отсмеявшись. – В чем суть, Десница?
И вот вроде спрашивает он шутя, насмешливо, легко, но… странное ощущение у меня от этих слов, от самого светлого, от застывшей «Безнадеги». Что-то не так, но я никак не могу понять, что. Все во мне орет, что пора прекращать этот разговор, надо выставить его за дверь, но… не могу.
– Не все ли тебе равно?
– цежу сквозь зубы. Спину тянет зверски, окутывает руки до запястий и стопы ад. – И я больше не Десница, - качаю головой.
– Уверен? – дергает уголком губ мальчишка, прекращая разглядывать роту бутылок и хлама на полках, поворачивает ко мне голову, смотря в глаза. Плещется свет, искрится в его взгляде.
Бля… Мог бы догадаться…
– Зачем ты здесь? –
Он больше не таится, проводит над своим стаканом рукой, и вместо газировки бокал наполняется черным, крепким кофе со специями. Ценитель, мать его…
– Кое-что объяснить, чтобы ты не питал ложных иллюзий, - он делает глоток из своего бокала. – Как считаешь, почему Чистилище не разорвало тебя на куски, как ту тварь, что ты туда сбросил?
– Сломалось? – пожимаю плечами. Странно, но злости во мне нет, разве что легкая настороженность. – На самом деле мне все равно.
– Врешь, - качает Он головой.
– Ты выжил и вернулся только из-за нее. Эта девчонка делает тебя сильнее. Эта девчонка верит в тебя с такой отчаянной силой, что ни Чистилище, ни Ад, ни я не можем уничтожить эту веру.
– Но не попытаться, ты не мог, да? – цежу сквозь зубы, потому что снова вижу перед глазами долбанный костер. – Поэтому убил ее? Не понимаю…
Он вздыхает устало, опять улыбается, не сводя с меня глаз полных света.
– Свобода воли, глупость и твоя слепота убили ее. Все остальное ты сделал сам. Не вини меня, не перекладывай. Как считаешь, смог бы ты услышать то, что она говорила тебе тогда? Смог бы остановиться сам?
– Ты мог меня остановить.
– Считаешь?
– Твои приказы вели меня!
– Ты был безответственным, глупым мальчишкой с слишком большой силой, сын. Это моя ошибка, и я ее признал. А ты должен признать свою и наконец-то… тоже в себя поверить, как верит твоя собирательница.
– Ты сбросил меня поэтому?! – рычу, ад стекает водой, стелется по полу «Безнадеги», как потоки воды.
– У меня был выбор? – спокойно спрашивает собеседник.
И я успокаиваюсь мгновенно, просто вдруг доходит наконец-то, просто вдруг все видится в другом свете. Не было у Него выбора, не было выхода. Я не оставил, и дело даже не в Элисте, хотя и в ней тоже. Я бы уничтожил ее, сломал, затянул в свое безумие и за это не простил бы себя никогда, никогда не выбрался бы, не поднялся, обезумел бы окончательно.
– Нет, - голос не мой, глухой и придушенный. Спину разламывает на части. – Прости.
– Чистилище прочищает мозги, да? – усмехается Он, поднимаясь со стула, залпом допивает кофе. И я вспоминаю, как блуждал в нигде, натыкаясь на души, как шел в никуда на голос и крик. Как терял разум, как прошлое мелькало перед глазами с каждым мгновением становясь все ярче и ярче. Все, что я делал, все, кого убил. Много крови, много боли. Больше, чем Ховринка когда-либо могла забрать. И Лис там, такая, как обычно, ее индиговые глаза, ее улыбка, ее пес.
– Да, - киваю, дергано, со свистом выпуская из себя воздух.
– Береги свой свет, сын, береги ее веру в тебя. Бойся за нее каждое мгновение своей жизни. Маленькую верховную береги. Ты стал с ними гораздо сильнее.
Нет в Его словах ничего, чего бы я не знал и не ощущал сам, но… Они почему-то причиняют боль.
– И что бы я без тебя делал?
– снова кривлюсь, невидяще смотря в стену, потому что осознание что-то болезненно сдвигает во мне, что-то вытягивает, ад продолжает заполнять зал.