Бар «Безнадега»
Шрифт:
Жуткая тварь, но сильная. Я стала сильнее и голод тоже. Нужно будет потом поговорить об этом с Дорониным или Сэмом, кажется, пора расширять обязанности.
Я отрываю мужику голову, а потом проглатываю все то, что осталось, загоняю свою темную часть назад. Псу нельзя давать свободу и потакать его желаниям, так недолго и себя потерять. И без того в двух шагах от социопатии.
Я выхожу из квартиры и снова звоню Санычу.
– Петухов, - смешок срывается с губ, - сдох, я ухожу.
– Ты быстро, - хмыкает Литвин.
–
– Мы обсудим это позже, но… с тобой надо что-то решать, - подтверждает мои мысли Саныч, а потом переключается, будто предыдущая фраза была скорее для него, чем для меня. – Мы продадим квартиру Петухова, деньги пойдут на лечение родителей Дашки и… других…
– Много у него других? Было, – спрашиваю, а потом понимаю, что не хочу слышать ответ. – Знаешь, не важно, - добавляю быстро. – Надеюсь денег хватит.
– У учителя кроме квартиры есть еще недвижимость. Все, что получим, пойдет на реабилитацию. Гад уже у Дашкиных родителей, говорит, что к завтрашнему дню все будет готово.
– Надеюсь, он не спалит им мозги, - киваю, садясь в машину.
– Не спалит. Ярослав все понимает.
– Ну и отлично. Пока, Саш.
– Пока, Элисте, - отвечает Литвин и отключается. А я завожу тачку и гоню в «Безнадегу», стараясь унять дрожь в руках и пропихнуть ком, вставший в горле. Ради Дашки, ради себя, ради черного комка меха, тоже скучающего по Зарецкому.
Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо, Аарон вернется.
Я захожу в бар и передергиваю плечами, проталкиваю куда-то на самое дно очередной комок, закрываю глаза, чтобы почувствовать «Безнадегу» лучше. Ее дыхание, ее шепот, ее саму. Поднимаюсь в кабинет Зарецкого, сажусь в его кресло и… все-таки не выдерживаю. Забираюсь с ногами, прижимаюсь к спинке и реву. Лицо Вэла мелькает в проеме двери и тут же исчезает. Он возвращается через несколько минут с бутылкой текилы и лаймом, и слез становится в два раза больше. Бармен терпеливо ждет, пока я пью и размазываю по лицу сопли.
Я злюсь и зову Аарона. Мне плохо, страшно, я очень скучаю. Зову его, снова пробую открыть чертову брешь, снова проваливаюсь. Пью и реву.
Успокаиваюсь, когда на дне остается примерно четверть.
Не то чтобы мне стало легче, стало хуже, потому что начала трещать башка, потому что я вдруг поняла, что устала и что сдохнуть хочется как никогда прежде.
Но я делаю последнюю затяжку, бросаю окурок в стопку, вытираю остатки слез с лица. Вдыхаю и вдыхаю несколько раз, чтобы собраться с мыслями и силами и только после смотрю на парня.
– Как подготовка? – спрашиваю хрипло. И уголки губ потерянного бармена немного приподнимаются, он расслабленно откидывается на спинку, и мы начинаем обсуждать подготовку. А после того, как все решено, я все-таки не сдерживаюсь и задаю ему вопрос, ради которого, если быть честной,
– Что-то изменилось?
Парень чешет подбородок, задумчиво поджимает губы.
– Нет, по большому счету все так же, как и было. Лампочки только снова мигают, - потом зависает на секунду и выдает: - вывеска только если…
– Вывеска? – вскидываю я бровь, потому что не обратила на нее внимание. Просто неоновое пятно на том же месте, что и всегда.
– Ага, - хмыкает Вэл, что-то еще говорит, но я уже не слушаю, вскакиваю с кресла, расплескав остатки текилы на руки и на столешницу, дергаю чертову ручку на чертовом окне. Злюсь, потому что не хочу ломать, а так просто она не поддается. Тут тоже все разваливается, как и в Совете. Но я знаю, понимаю, что это лишь видимость.
Я рычу и все-таки дергаю еще сильнее. Плевать, если сломаю, Вэл разберется с заменой окна, разберется с заменой всего, если будет нужно.
Ветер врывается в комнату, ерошит волосы, пробирается под одежду, дождь бьет по лицу и плечам, когда я свешиваюсь из окна, чтобы рассмотреть неоновую надпись, приходится высунуться почти по пояс, выгнуть шею, вцепившись в раму.
Да. Она там. И она сломана.
Холодные неоновые буквы разъедают сырой туман справа, бросая отсветы на стены и трубу, протянувшуюся вдоль дома. Только вместо «Безнадеги» теперь гребаная «надега». «Надега», мать его.
Я подаюсь назад, выпрямляюсь, прижимаясь лбом к косяку и начинаю хохотать, все еще цепляясь за старую раму. Не могу остановиться, ржу так, что болит в груди, слезы собираются в уголках глаз, мешают видеть.
– Элисте? Все в порядке? – осторожно спрашивает бармен. И я хохочу еще громче, почти давясь собственным смехом.
– Все отлично, - хриплю в ответ и снова взрываюсь смехом.
Домой из «Безнадеги» еду с большим желанием, чем даже могла предположить. Давлю улыбку. Все будет хорошо, я верю. Ему верю.
Пятнадцатое подкрадывается незаметно, на мягких лапах с тихим урчанием. И с самого утра в доме дурдом и маленький апокалипсис. Чтобы не напрягать и не вызывать подозрений у людей и остальных ковенов, посвящение Лебедевой решено провести в северном.
Дашка нервничает, бледная, с лихорадочно блестящими глазами, очень красивая.
Мизуки и Тира суетятся вокруг, помогают надеть платье, вплетают в волосы камнеломку, бруснику и рябину, разрисовывают руки рунами, Данеш бродит вокруг, шепчет какие-то заговоры, жжет вонючие травы, я на телефоне, утрясаю последние вопросы с Вэлом и девчонками-официантками, чешу за ухом Вискаря. Кот просто сидит и не мешает.
Монстр идет с нами, так решила Дашка, и по этому случаю напялила на него ошейник с бабочкой. Чудовище обновка не радует, он пытается стащить ее при каждом удобном случае: пробует достать лапами, пробует на зуб, пробует зацепиться за каждый угол и выступ в доме. Бандит – он и в галстуке-бабочке бандит.