Банк
Шрифт:
— Ох! — всплеснула руками хозяйка. — Петь! Ему и Шиффер не нравится! Так ты никого не дождешься!
— А черепиц-ца тебе нравится? — повернулся к нему с вопросом сосед.
Рассмеялись вдвоем, ибо это был намек на шутку из программы «Городок», которую недавно вместе смотрели. Влад уж и не помнил, как так получилось, что подружился он с Михалычем, что послужило тому причиной, — как приобрел квартиру, год прошел, прежде чем узнал по именам соседей по лестничной площадке, да и то не всех. С ним же сошлись без натуги, спокойно, как тот выразился, «органично». Петр Михайлович был человек интересной судьбы, впрочем, не многим отличавшейся от судеб других представителей его
— Ну вас, черти! — махнула рукой хозяйка. — Пошла-ка я обед готовить, а ты смотри, старый, больше ему не наливай, опохмелился — и хватит, часок-другой пусть соснет, будет как огурчик! А то нажретесь с утра вдвоем — ходи за вами потом весь день, следи, как чего не вытворили бы!
Как только тетя Маша вышла, собутыльники понимающе переглянулись. Как быстро Михалыч по стопкам разлил, так же быстро и выпили.
— Ты мне скажи, молодежь, — обратился к Владу сосед, — как там настроение у нового поколения?
— Какая же я тебе молодежь, Михалыч! Вон твоя благоверная говорит, что мне через десятилетие внуков иметь пора, а ты меня в «новое поколение» зачисляешь! «Новое» — это которое в бейсболках козырьком назад по улицам на роликовых коньках бегает и под афроамериканскую музыку пляшет!
— Ой, неправ ты, соседушка! Вот ты — и есть новое. Кто у нас был у власти до этого, да и есть сейчас? Коммунисты! Ты же ко времени так называемой «перестройки» сформировался уже вполне зрелым мужчиной и потому мог правильно осмысливать все то, что происходило все последние годы, и ближайшее будущее принадлежит таким, как ты: через лет так десять — пятнадцать, когда этот смутный период в истории России, дай Бог, закончится или хотя бы начнет угасать, люди твоего поколения будут делать политику и вершить судьбы нации, а эти, как ты говоришь, «в бейсболках», только начнут постигать истины жизни, а я уж, поди, буду лежать в земле сырой, а если Бог простит, — и тут хозяин перекрестился, — и Царство небесное обрящу, хотя нельзя мне на это надеяться, недостойному! — и опять перекрестился.
— Может быть, и есть тут твоя правда. Но, ты знаешь, меня вся эта суета мало занимает — я, наоборот, поменьше об этом думать стараюсь.
— Ага! — Чувствовалось, что соседу подобный ответ только и был нужен. — Страна летит к черту, земли по республикам распихали, в Чечне наших мальчиков убивают, американцы нами командуют, по Питеру спокойно ходить нельзя — а тебе по
— Михалыч, — попытался отмахнуться от него Влад, — отстань, не начинай, у меня голова еще не прошла, и, ты же знаешь, спорить я на такие темы не люблю.
— Вот они, нынешние! — сказал хозяин. — В стране бардак, а им — хоть бы хны! Маша! Иди на нашего аполитичного соседа полюбуйся!
— Да ну вас! — донеслось из кухни. — Пили бы меньше, а политический, не политический — мне все одно.
— Михалыч, — вдруг осенила гостя внезапная догадка, — а ты тоже, что ли, на старые дрожжи…
— Тс-с! — поднеся палец к губам, предостерег его от продолжения фразы сосед. — Не выдавай! И действительно, шел бы ты спать: час-другой — и оклемаешься.
— Твоя правда. — Влад поднялся, подал хозяину, как бы благодаря его за прием, руку. — До свидания, теть Маш! — крикнул.
— До свидания, соколик! — услышал в ответ, еще раз махнул Михалычу да отправился к себе. Конечно, поспать было бы совсем неплохо, но прежде решил собрать раскиданную вокруг одежду, поочередно повесил на плечики пиджак, брюки, убрал носки, на всякий случай — ничего не потерял? — пошарил по карманам пиджака, вынул вдруг скомканную бумажку, расправил — аккуратным женским почерком на ней были выведены семь цифр и имя: «Жанна». «Позвонить, что ли? — пронеслась мысль в голове. — Хотя: зачем? Взяла вчера, отправила куда подальше, как мальчика. И для чего телефон дала? Из вежливости? А, возьму да позвоню — за спрос денег не берут».
Подошел к телефону, снял трубку, стал набирать номер, но сбился. Набрал опять. После двух длинных гудков услышал.
— Здравствуйте, вас слушают!
Голос был женский, но явно не походил на голос новой знакомой, а Влад знал, что живет она с отцом и сыном, других дам у них в семье не было, так что вполне уверился в том, что просто не туда попал, но на всякий случай сказал:
— Добрый день! Будьте любезны, Жанну!
— Это я, —послышалось в трубке.
— А это — я, — не будучи подготовлен к тому, что это именно она оказалась у телефона, произнес он.
— «Я» — это замечательно, но может быть, вы сможете еще и представиться?
— Вам, Жанна, звонит Влад — ваш вчерашний кавалер.
— A-а, еще раз здравствуйте. Только для меня вы теперь не кавалер, а чемпион по употреблению водки. Кстати, знаете, ваше чудесное приветствие напомнило мне один известный анекдот: наркоман, находясь дома, только что принял дозу, и вдруг раздается стук в дверь. Подойдя к ней, он спрашивает: «Кто там?» — «Я!» — раздается снаружи. «Я?!» — удивляется наркоман.
— Смешной анекдот.
— Да, смешной. Сын в школе наслушается, а потом мне пересказывает. Как ваше самочувствие?
— Уже лучше.
— «Уже» — понятно. А было?
— Было — не очень.
— Немудрено. Чем закончился столь чудесный вечер?
— Ничем особенным. Потихоньку разошлись, я — один из первых.
— Почему так?
— Вы неожиданно исчезли, и мне стало скучно.
— Ну, прежде чем я неожиданно исчезла, вы неожиданно напились, и, надо полагать, вам-то под влиянием алкоголя все ж было несколько веселее.
— Я напился? Я вполне бодро себя чувствовал.
— Да? Значит, я мало вас знаю. Раньше мне почему-то казалось, что если человек за восемь минут выпивает четыреста граммов водки, а когда после этого встает из-за стола и его пошатывает, то бодрости здесь мало.
— Да, вы меня знаете плохо. Я достаточно быстро реанимировался.
— Ну, все равно уж было поздно, мне надо было домой.
— Я бы вас проводил.
— Ой ли? Мне почему-то показалось, что вы на меня обиделись.