Bang-bang
Шрифт:
Лицо у психолога не меняется, когда он произносит:
— Значит, вы говорите, что Акихико нашел другого специалиста?
— Возможно, — поправляет его Юрико. — Точно я ничего сказать не могу. Мне так показалось…
— Если все именно так, то это немного меняет дело…
У него сейчас одно желание — услышать, что в смерти Акихико он не виноват. Услышать, что он хороший психолог и что все будет здорово, просто ему нужно немного отдохнуть. Он, как и все остальные, желает получить свою порцию вранья и зряшной надежды. Проблема в том, что мы с Юрико не те люди, которые могут дать ему это.
— А почему вы думаете, что он обратился к другому специалисту?
Юрико
— Интересно, интересно, — он разглядывает сотовый телефон, будто впервые в жизни видит подобную штуку. — А вы не пробовали звонить по этому номеру?
— Пока нет, — отвечает Юрико.
Это «пока» мне очень не нравится. Я не верю, что Акихико нашел что-то экстраординарное. Не верю, что причиной его смерти послужил разговор по телефону с каким-нибудь хитрожопым парнем. Совпадение, так я думаю. Но это не то предположение, в справедливости которого я хочу убедиться любой ценой. На Акихико мне плевать. Пусть даже он был весь из себя замечательный. Псих он и есть псих, чего о нем жалеть… Пусть спокойно лежит в могиле и хранит свои тайны. Живые не должны вмешиваться в эту историю. «Живые» можно читать как «Юрико».
— Правильно, правильно, — глаза психолога по-совиному моргают за дымчатыми стеклами.
Непонятно, то ли он заботится о жизни Юрико, то ли о своей репутации и о своем кошельке. Но как бы то ни было, я с ним абсолютно согласен. Нечего туда звонить.
Он нажимает на кнопки телефона. Те пищат при каждом прикосновении. Не знаю, почему, но мне становится не по себе от этих попискиваний. В тишине полутемного кабинета они звучат маленькими набатами, слабыми отголосками тревожных сирен. Мы с Юрико, затаив дыхание, слушаем электронные «пи-ип, пи-ип» и не сводим взгляда с тонких холеных пальцев, вызывающих эти звуки.
— О-ох… — выдыхает психолог, пялясь на зеленоватый дисплей.
И я понимаю, что сирены звучали не зря.
— Что там? — вытягивает шею Юрико.
Прежде чем ответить, психолог делает глоток чая. Прежде чем ответить, он кладет телефон на стол, снимает очки и протирает стекла мягкой замшевой тряпочкой из нагрудного кармана. Прежде чем ответить, он проводит рукой по покрытому испариной лбу и поднимает на нас растерянный взгляд.
— Что там?
— Я, кажется, знаю, кому он звонил перед смертью, — наконец произносит психолог.
— И кому же?
— Вам это имя ничего не скажет. Это телефон моего бывшего клиента. Вернее, клиентки… Я работал с ней полгода назад. Сложный случай… Мне так и не удалось ей помочь, хотя я очень старался.
— Она что, тоже повесилась? — спрашиваю я. Это «тоже» вырывается случайно, выдавая мою потаенную уверенность, что смерть Акихико в какой-то степени на совести психолога.
— Нет, нет, — поспешно отвечает он. И уже медленнее: — Вернее, я не знаю… Она просто позвонила и сказала, что не видит смысла в дальнейших встречах. После этого я ее не видел. Пробовал звонить, но она никогда не брала трубку…
В его голосе чуть больше горечи, чем должно быть у психолога, сожалеющего о потере клиента. Похоже, это как раз тот случай, когда профессиональная этика была послана к черту.
— Вы спали с ней? — спрашиваю.
— Не ваше дело.
Грубость дается ему с трудом. Он из тех людей, которым можно наступить в транспорте на ногу, а они будут делать вид,
— Значит, спали, — говорю.
— Не ваше дело.
— Как сказать… Если Акихико действительно перед смертью звонил этой женщине и после разговора с ней сунул голову в петлю, вы ничего не должны скрывать…
— Вот если в полиции меня спросят, я расскажу все.
— А что у нее была за проблема? — спрашивает Юрико, отодвигая пустую чашку.
— Это врачебная тайна…
— Да бросьте вы! Я же не спрашиваю ее имени…
— Зачем вам это?
— Затем, что Акихико был моим хорошим другом. Вам и ему, — она кивает в мою сторону, — на него наплевать. А вот мне — нет. Я хочу понять, из-за чего вдруг у него так поехала крыша, что он повесился на ручке двери. Между прочим, знатоки утверждают, что такой способ самоубийства требует железной решимости. Смерть наступает от удушья, и человек мучается минут десять, оставаясь в сознании, но тело уже не слушается, наступает паралич… Можете быть уверены, Акихико знал, на что идет. Он был основательным парнем… В его духе было сначала детально изучить все возможные способы, а уже потом принять решение. Так что это не случайность и не минутная слабость. И я хочу разобраться, что к чему. Не каждый день вешается твой друг. Поэтому ответьте, пожалуйста, на мои вопросы. Иначе я обращусь в полицию и расскажу все, что знаю. Выбирайте, с кем вам лучше разговаривать — со мной или с полицейскими.
Характерная черта Юрико — она всегда идет напролом. И чаще всего такая стратегия себя оправдывает. Люди не привыкли к такой прямолинейности и теряются, когда им в лоб говорят то, что думают. Психолог — не исключение. Он испуганно хлопает глазами:
— Зачем полиция? То есть скрывать мне от них, конечно, нечего, но… Есть ведь правила…
— О правилах вы им расскажете, — сухо говорит Юрико. — И вообще что вы так трясетесь? Можно подумать, эта женщина — какой-то исключительный случай. Мы уже такого наслушались в вашей группе, что нас вряд ли удивишь. Верно, Котаро?
— Угу.
Честно говоря, меня больше занимает вопрос, спал он с ней или нет, и как ее звали.
— Ну, хорошо, только пообещайте, что вы никому…
— Ага. Обещаем, — Юрико поудобнее устраивается на стуле, готовясь к откровениям психолога.
— В общем-то, вы правы… Ничего такого исключительного в ее случае не было. Ее и клиенткой-то назвать можно с натяжкой. Она не обращалась ко мне за помощью. Мы познакомились случайно на выставке картин. Она была художницей, ну а я просто люблю современную живопись…
Он говорит путано и сбивчиво минут десять. Юрико успевает выкурить сигарету, не обращая внимания на недовольное лицо хозяина кабинета, а я выпиваю еще одну чашку уже остывшего чая.
Суть рассказа свелась к тому, что у этой художницы была навязчивая идея — смерть нужно изображать максимально реалистично, не допуская ни малейшего отступления от правды. К чему она и стремилась, уничтожая картины, которые, по ее мнению, не соответствовали такому стандарту. То есть практически все работы современных художников, в которых так или иначе затрагивалась тема смерти. Она заливала картины кислотой, краской, резала бритвой, сжигала, предварительно облив бензином… Из-за этого в общей сложности год провела в тюрьме и выплатила целую кучу штрафов и компенсаций. Но это не все. Бороться за свою теорию только путем разрушения она считала недостаточным. Нужно было и создавать… Писать «правильные» картины с натуры.