Банда
Шрифт:
— Я дам тебе десяток оперативников, — Анцыферов все понял, забеспокоился. — Только задерживай, ради Бога. Приходи. Решим. Дадим. Похвалим за усердие. — И он вышел.
В это время раздался телефонный звонок.
— Слушаю!
— Здравствуйте, — раздался в трубке вежливый голос, и Пафнутьев тут же почувствовал, что уже где-то слышал это воркование, но вспомнить не смог, очевидно, разговаривал с человеком вживую, не по телефону. — Вы занимаетесь делом по убийству Пахомова?
— Занимаюсь.
— Ровно в двенадцать часов дня... — говоривший помолчал, давая возможность Пафнутьеву усвоить сказанное. — Сегодня ровно в двенадцать часов дня у торгового
— Знаю! — отрывисто сказал Пафнутьев.
— Вы будете сидеть на голубой скамейке... Их там несколько, но голубая одна... К вам подойдет мальчик и передаст кое-какие документы. Они могут пригодиться.
Все.
Пафнутьев с недоумением посмотрел на трубку, из которой уже неслись частые гудки, и осторожно положил ее на рычаги.
— Что, Паша? — спросил Дубовик. — Взятку предлагают?
— Черт их знает... Может быть... Пока предлагают встретиться.
— Ночью на кладбище?
— Нет, в том-то все и дело, что нет... Средь бела дня, в оживленном месте... Какие-то документы...
— Надо брать, — сказал Дубовик. — Может, подключить ребят? А? Взять в кольцо...
— Бесполезно. Подойдет посторонний мальчик... Он ничего не знает. А документы он и так передаст...
— Ну, смотри... А то как бы чего не вышло. Убийство тоже ведь средь бела дня... Со странной публикой ты связался, Паша... Они не прячутся в ночной темноте и потому неуловимы.
— Ограниченно неуловимы, — поправил Пафнутьев. — В некоторой степени до определенного момента.
— Пойдешь?
— Конечно. Что еще остается следователю, отстраненному от дела. Но легкое беспокойство своим клиентам сейчас придам, — Пафнутьев быстро набрал номер. — Управление? Мне, пожалуйста, Голдобова. Занят? Совещание? Очень важное? А если он отвлечется на две минуты, город охватит паника, голод, одичание? Следователь Пафнутьев. Благодарю. Вы очень любезны, — последние слова Пафнутьев умудрился произнести таким тоном, что любой мог бы вскипеть от оскорбленности. — Илья Матвеевич? Всегда помнящий о вас Пафнутьев. Вы еще не возжелали дать показания?
— А разве вы еще ведете это дело?
— А разве нет?
— Слухом земля полнится, Павел Николаевич, — улыбнулся Голдобов.
— Видите ли, Илья Матвеевич, обычно до нас доходят только те слухи, которые мы сами желаем услышать.
— Значит, продолжаете свою деятельность?
— И весьма успешно.
— Поздравляю.
— Установлен убийца вашего давнего друга Пахомова. Установлена группа поддержки. И даже, хотя вы и не поверите, группа обеспечения.
— И такая есть? — усмехнулся Голдобов, но вопрос его прозвучал несколько нервно. — И чем же она его, то есть убийцу, обеспечивала?
— Материально поддерживала, Илья Матвеевич.
— Надо же... Так что вы, собственно, хотите?
— Встретиться. Жажду встречи.
— В тринадцать часов вас устроит?
— Вполне.
— До встречи, Павел Николаевич.
Пафнутьев положил трубку и опять на его лице было недоумение. На этот раз его озадачило время, назначенное Голдобовым — тринадцать часов. Не конец рабочего дня, что было бы естественно, не перед началом, а именно в тринадцать, в обеденный перерыв... Хотел того Пафнутьев или нет, но в его сознания это почему-то связывалось с уже назначенным временем — двенадцать часов дня в сквере. И мелькнула, все-таки мелькнула шальная мысль — кому он сейчас не позвонит, никто не помешает ему в двенадцать часов дня быть на трамвайной остановке. И он решил проверить. Позвонил
— Да! — отрывисто сказал Заварзин, будто к телефону подбежал уже от двери, собираясь куда-то умчаться.
— Пафнутьев беспокоит. Здравствуйте. Как поживаете?
— Вашими молитвами.
— Тогда хорошо. Послушайте, Заварзин, мне нужны домашние адреса и телефоны ваших работников. Это ведь не очень сложно?
— Да нет... В личных делах есть все данные... Когда хотите получить?
— Сегодня. К середине дня.
— Хорошо, в тринадцать.
— Нет, не смогу. Важная встреча.
— Тогда... В четырнадцать?
— К сожалению, я не уверен, что к четырнадцати успею освободиться.
— В пятнадцать? В шестнадцать?
— А в двенадцать? — спросил Пафнутьев.
— Извините, Павел Николаевич, но в двенадцать уже у меня важная встреча, — ответил Заварзин напряженным голосом. — Могу даже сказать где, если это вас интересует.
— Интересует, — произнес Пафнутьев прежде, чем успел сообразить. Он и в самом деле не смог бы объяснить, зачем ему это понадобилось. Но в голосе Заварзина прозвучало что-то провокационное — проверь, дескать, меня, проверь, если уж взялся.
— Я буду в ресторане. В аэропорту.
— Ждете кого? Провожаете?
— Ни то, ни другое. Встречаюсь. Утром там тихо, просторно, свежо, пахнет расстояниями... А кроме того, Павел Николаевич, у меня там блат... Всегда примут, усадят за хороший столик, дадут котлету, которая еще не побывала в чужих тарелках... И так далее. Ведь вы знаете, что такое блат в ресторане?
— К сожалению, я лишен этих жизненных благ... Ну хорошо, я жду вас после обеда.
— Всего доброго, Павел Николаевич.
К прокурору Пафнутьев не пошел. Решил повременить. Опасался вот так сразу взять да и назвать убийцу. Что-то подсказывало — тот может просто исчезнуть. Пока он не подписал ордер, пока все плавает в неопределенности, оставалась надежда на успех. Уголовное дело по-прежнему было тощим и бестолковым и, если судить только по нему, Пафнутьева действительно можно было отстранять. И ни у кого не возникло бы сомнений в правильности действий Анцыферова.
Андрей взглянул на часы — у него было около тридцати минут. Он обошел небольшую площадь, купил мороженое и сел на голубую скамейку, на которую через полчаса должен опуститься следователь Пафнутьев. Настороженно поглядывая сквозь темные очки поверх пачки мороженого, Андрей пытался определить — нет ли провокации, не подстроил ли Заварзин какую-нибудь пакость, как в прошлый раз с подменой патронов. Но сколько ни всматривался в прохожих, в стоящие вокруг машины, в толчею у газетных и табачных киосков, ничего подозрительного не видел. Все также размеренно подходили трамваи, скрежетали колеса о рельсы, и Андрей все больше убеждался в том, что операция задумана надежно. Даже без глушителя выстрел здесь наверняка никто не услышит. А дом напротив с сотнями маленьких окон, задернутых шторами, занавесками, гардинами вряд ли вызовет какие-то подозрения. Подумают, что стреляли из машины, из кустов, из грузовиков с крытым верхом, но на дом обратят внимание в последнюю очередь. Его нищенский обшарпанный вид служит надежной маскировкой — в таком сооружении не могут вызреть сильные страсти, отчаянные решения, опасные преступные замыслы. Самое большее, что может произойти в таком оме — это кухонная склока, бытовая пьянка, здесь могут съездить кому-то по шее, подбить глаз, но не больше.