Банда
Шрифт:
И даже не ощущает опасности. Голдобов должен был выкупить у меня снимки за любые деньги только для того, чтобы их уничтожить. А ему это и в голову не пришло. Он думает, что снимки опасны для Первого. Нет, они опасны для него самого! Я мог бы убрать Голдобова в течение суток. Для этого нужно только одно — положить Первому на стол эти снимки.
— Почему же ты этого не делаешь?
— А зачем? — удивился Халандовский. — Зачем, Паша?! Голдобов меня не трогает, у нас установились ровные взаимовыгодные отношения, мы ценим друг друга, как достойные противники, соратники... Он знает, что я его не продам, но
— А ч том, что потребует, ты не сомневаешься?
— Очень глупый вопрос, Валя. Ты же не сомневаешься в том, что завтра взойдет солнце? Оно может оказаться за тучами, может быть в тумане... Но солнце взойдет минута в минуту. И я тоже минута в минуту появлюсь в кабинете нового начальства с плотным пакетом в кармане. Давай, Валя, выпьем... За твои творческие успехи. Выпьем за то, чтобы наш друг Паша успешнее, чем прежде, ловил карманников, мошенников, кладбищенских воров, которые торгуют могильными цветами, а эти цветы юноши трепетно дарят своим возлюбленным, а те потом всю жизнь помнят их и даже в момент смерти цветы стоят перед глазами умирающих, как нечто давнее, счастливое, чистое...
— Остановись, Аркаша! — властно приказал Пафнутьев. — Что-то тебя не в ту степь, понесло!
— После второй бутылки такое случается, — Халандовский виновато развел руками. — Я очень умный человек, Паша, я не встречал в своей жизни никого умнее меня! Но даже я, даже в таком вот вдохновенном состоянии не могу сказать, что ждет тебя завтра. Пытаюсь и не могу. Темнота. Неопределенность. Ты себе, Паша, уже не принадлежишь. Это я знаю точно.
— В каком смысле? — с подозрением спросил Пафнутьев.
— В том смысле, что твои решения и поступки уже не влияют на твою судьбу. Другими словами, своими поступками и решениями ты уже не можешь ничего изменить. Покатилось Большое колесо. И, похоже, ты сам сдвинул его с места.
— Разберемся, — бросил Пафнутьев, набирая в баночке полную ложку красной икры. — Разберемся, — и он сунул ложку в рот.
— Ну как, Паша, еще по глоточку? — спросил Халандовский.
— Что ты, совсем ошалел. Нет, спасибо, мне пора.
— А ты. Валя?
— Разве что на посошок, — Фырнин решил не противиться хозяину.
— О! — радостно воскликнул Халандовский. — Вот она, столичная закалка! А ты, Паша, замшелый какой-то, опасливый.
— Ладно, уговорили, — махнул рукой Пафнутьев. — Наливай.
После “посошка” хозяин взял телефон, положил себе на колени, набрал номер. — Толик? Ты в порядке? Молодец... Через пятнадцать минут на обычном месте будут стоять два человека, — он окинул взглядом Пафнутьева. — Один из них в сером костюме, почти трезвый, и с чемоданчиком не первой свежести. Второй юн и прекрасен, — Халандовский подмигнул Фырнину. — Ты их узнаешь. Их все узнают. Лады? Пока.
— Что это значит? — спросил Пафнутьев.
— Я же тебе говорил, Паша... Ты должен сегодня добраться домой. Скажу больше — ты позвонишь мне, когда окажешься дома. Или я позвоню. Только тогда сон мой будет спокоен, здоров и целебен. Да! — воскликнул он, поднимаясь. — А это гостинец на добрую память о нашем прекрасном вечере, — в руке Халандовского словно сама по себе возникла плоская
— Спасибо, Аркаша. Это царский подарок. Я надеюсь пригласить тебя на эту бутылочку, когда все закончится..
— О, тогда мы ее никогда не выпьем.
— Почему?
— Потому что все никогда не кончится.
— Разберемся, — повторил Пафнутьев. — Спасибо, Аркаша, за ужин, все было прекрасно. Если еще твой человек развезет нас по домам, можно считать, что жизнь удалась.
— Н; что ж, до скорой встречи, Паша.
— Снимками не поделишься? — спросил Фырнин.
— Знаешь, Валя, чего я боюсь... Пропадут они у тебя. Исчезнут. Ты и знать не будешь, кто взял, когда, куда пошли... Паша, у тебя такого не бывает?
— Да как сказать, — смутился Пафнутьев.
— Вот и я о том же. Ребята, когда эти снимки понадобятся жестко и срочно... Считайте, что они у вас уже в карманах. Отдам. Я ведь тоже дома их не держу.
— На войне, как на войне, — усмехнулся Пафнутьев.
— Да, Паша, да... Я рад, что смирновская не сбила тебя с толку... Провожать не пойду, мне нельзя. Смотри, — он подвел Пафнутьева к окну, — видишь просвет в кустах? Вы выходите по этой тропинке и ровно через минуту останавливается машина. Девятка. Верный человек довезет вас, куда надо, поможет подняться на этаж, открыть дверь и уйдет, закрыв ее...
— Неужели мы выглядим настолько пьяными?
— Мне неважно, как вы выглядите, что при этом чувствуете и что думаете... Я хочу спокойно спать. А для этого должен знать, что вы дома и у вас все в порядке. Не о вас пекусь, о себе. И машину вызвал, беспокоясь о собственном самочувствии. Это чтоб вы не заблуждались. Видите, как я себя люблю, на какие жертвы иду, чтобы обеспечить себе спокойный сон. Пока, Паша. До встречи. Валя. — Халандовский проводил взглядом Фырнина, не совсем твердо отправившегося в туалет, и наклонился к Пафнутьеву. — И еще, Паша... В машине на заднем сидении увидишь пакет... Это тебе. Не забудь его, когда будешь выходить. Впрочем, Толик напомнит.
— Что там? — отшатнулся Пафнутьев.
— Костюм. Ведь ты просил костюм? О, Паша! — Халандовский закатил глаза. — Благородный серый цвет, покрой, отделка, пуговицы... Бельгия, Паша! Там же в пакете — рубашка и галстук.
— Аркаша... Пакет останется в машине, — твердо сказал Пафнутьев. — Хочу, но не могу. Боюсь тебя потерять.
— А ты не боись... Там же, в кармане, найдешь счет. По этому счету и оплатишь. В центральном универмаге. В городе три таких костюма, береги его. А галстук — с нашим знаменем цвета одного.