Банда гиньолей
Шрифт:
— Он пробирается в меня, пробирается!
Теперь, высунув язык, он хрипел на ковре… как измученный, обессилевший, забитый до полусмерти пес.
Он изнемогал от телесной муки, совершенно нагой валяясь на полу…
— О, как он тяжек… тяжек, Фердинанд! — стенал он.
Гоа навалился на него в потусторонье, душил его непомерной тяжестью своей. Я старался поднять его, но тщетно. Хватал его за руку, изо всей мочи тянул к себе — и-и-и-оп! И-и-и- п! Но, придавленный к полу тяжестью демона, он стал неподъемен…
— Что же это, в самом деле? Хорош
— Не смей ухмыляться, остолоп! — грубит он мне. Его душил гнев, вот и икота напала.
Ой, держите меня, сейчас упаду!..
— Нет, не могу больше!
Я надрываюсь от хохота… И-а! И-а!.. В точности — осел… Не могу остановиться. Хорош же он был, валяясь вот так, брюхом кверху, на полу, едва живой, нагой, обросший рыжей шерстью!.. Нет, я сдохну сейчас!
Картина — загляденье!
Расплющенный воображаемой тяжестью, он просто шевельнуться не мог.
— Хватит, сыт по горло! Ложусь спать! — объявляю ему. Я был счастлив, что этому пришел конец. Опостылели мне эти скачки!.. Пусть околевает с голым брюхом!
Так нет же, не конец! Глянь-ка, он снова затрясся, его так и подкидывает… Извивается на полу, шалеет: глаза подкатываются, он бьется, катается из стороны в сторону… Приступ падучей! Склоняюсь над ним, спрашиваю:
— Где болит?
До чего он мне надоел!
— Я счастлив! — стенает он. — Я счастлив! Это Гоа! Он мой, он мой!
Чумовой!
— Где же он тут у тебя, цыпленочек мой? Где? Это я шутки ради.
— В теле, тупица! В туловище!
Подхожу, наклоняюсь над ним, прямо носом в шерсть: желательно мне узреть Гоа в его нутре. Может быть, заметно? Нет, ничего! А он все сильнее, все резче дергался.
— Ты, значит, в порядке! — заключаю я.
Пропало у меня всякое желание что-либо с ним обсуждать… Прекрасно! Состен в полном блеске! Браво, браво, дорогой Учитель!
И тут с ним приключаются жуткие корчи, в десять крат ужаснее прежних. Такое впечатление, что я подогрел в нем жар — довольно оказалось скупой похвалы. Он запрокидывается, изгибается дугой. Некая сила скручивает его так, что тело его образует кольцо… Он зубами хватает сзади собственные ноги, кусает себе пятки… Невероятно! Какая немыслимая гибкость! Как ему удается так согнуть себя? Я исторгаю вопль восторга… пытаюсь поцеловать его. Он грызет себе пальцы на ногах и вдруг, распрямившись, точно пружина, вскакивает на ноги! Вот тебе на! А рожа, а улыбка, а безграничный восторг!.. Как он счастлив!
— Дорогой мой малыш! Малыш мой! — молвит он. Как же он доволен!
И сразу шептать мне на ушко:
— Тише, тише! Он еще не привык! Главное, не толкать! Осторожно, он у меня в животе!
Словом, предупреждает.
— Малейшая глупость, колкость, лишнее слово, — и — пырх! — он уносится прочь!.. Самый ничтожный сбой — и он возносится на воздуси. Все, конец! Только его и видели!..
Да, очень нешуточное дело!
— Он в моем животе! Пусть привыкнет!
Вот такие у нас события, вот где причина его осмотрительности! Ну, что же, прекрасно!.. Лучше всего будет лечь спать.
— Давай-ка баиньки, Гоа! — бросаю ему. Это ему не понравилось.
— Ты что же, не веришь? Не веришь? Отвечай! Они вновь гневаются. Будь ты неладен!
— Ты не веришь? Насмехаешься?
Никак невозможно было ему видеть во мне скептика. Ему подавай веру безусловную!
— Да верю, верю, не сомневайся!.. Но ты в состоянии понять, что мне спать хочется?
Он так и подскочил, и снова бушевать, и снова изрыгать на меня брань:
— Спать ему, видите ли, охота! Нет, вы слышите? Обормот! Да он у меня в животе! Уши вянут слышать такое! Так вот что я тебе скажу: ты — пустое место. Он в моем нутре, говорю тебе! Всюду!
При сем он стучал по своей щуплой груди, по бедрам, по заду. И отзывалось гулко!
— О! О! Слышишь?
— Да, да, ты прав, Состен!
Не мог я вступать в новые препирательства — я спал, сидя, а он все задирал меня, пыхтел мне прямо в лицо:
— Он был мой уже в Бенаресе, слышишь? Был мой!..
И все в голос, чтобы я непременно слушал его.
— Он был мой целых две недели. Я знаю, чего можно добиться с его помощью. Дай мне трубку! Можно получить все, что пожелаешь. Слышишь? Ты — дух воплощенный! Ты достиг могущества в третьей степени! В третьей, слышишь?
Новая затея! Он хотел доказать мне истинность своего Гоа… Ну нет, на это я не клюну, хоть в лепешку разбейся!
— Говорю тебе, я познал его, познал! Я одержим им, он одержим мною!
Он расхаживал, придерживая живот обеими руками, от дверей к окну и обратно… Нет, концом еще и не пахло. Он весь дрожал, пылал от жара.
Я ему:
— Гляди, простынешь!
Он был наг и мокр от пота.
— Дай мне телефон! Телефон дай! Вынь да положь. Подаю ему трубку.
— Кто самый могущественный в Лондоне? — спрашивает он вдруг.
Я растерялся.
— Кого ты больше всех боишься? Я молчу как дурак.
— Сейчас увидишь, как это делается!
— Что ты замыслил? — спрашиваю.
— Не суетись, говорю не я, а Гоа! Он у меня внутри!
Он хлопает себя по лбу, по животу, по бокам. Хочет доказать мне, что он перестал быть сам собой, что он стал целиком Гоа, что он одержим… И поклон отвешивается в сторону окна. Такой чинный, такой чинный! Потом еще ниже… Очень глубокий поклон…
— Духи Ночи! — возвещает он.
Он настежь распахивает окно… Простынет насмерть! Еще два, три поклона.
— Гоа, Гоа! — трепещет он, сам с собой говорит, сам себя молит, вбирает себя, падает ниц, задрав зад.
Молитвенно взывает:
— Гоа! Гоа!
Как он худ — кожа да кости! — зад торчит востреньким кулечком. Он вновь принимается за свою гимнастику… десять, пятнадцать коленопреклонений.
Воздание почестей Гоа.
О, пошло дело: он встает в полный рост, радостный, бодрый, в полной готовности, опьяненный тайными токами и верой — верой браминской!
— Телефон, лоботряс! Давай сюда трубку! Теперь он уверен в себе. Ну, держись!