Банда 7
Шрифт:
— Смотри, — Пафнутьев осторожно вынул нож из мертвой руки женщины. — Видишь эту железку? Ею можно убить кого-нибудь? Нельзя. Почему же тогда он оказался в руке этой несчастной? Зачем он оказался в руке этой несчастной? — спрашиваю я у себя и одновременно у тебя. А затем, что кто-то решил нам с тобой передать горячий привет. Тебе и мне.
— Кто? — выдохнул Шаланда.
— Убийца.
— Паша... Ты смеешься надо мной?
— Помнишь, неделю назад мы занимались убийством в квартире? Обнаружена женщина, обнаженная, с ножом в руке, и держала
— О! — Шаланда в ужасе закрыл рот плотной своей ладонью, словно опасаясь, что ненароком произнесет нечто запретное, слово, которое никому слышать не позволено. — Точно, Паша! Это что же получается? Маньяк завелся?
Пафнутьев поднялся, отряхнул руки, поправил кепку.
— Ты как хочешь это назови... Может, для кого-то летная погода, может, это проводы любви.
— Шутка? — настороженно спросил Шаланда.
— Какие шутки! Посмотри на эту женщину... За ее убийством действительно стоять проводы любви. Во всяком случае, мне так кажется.
— Но цель, Паша, цель?!
— Может быть, кому-то хочется, чтобы мы думали, будто убийства совершил один человек, хотя на самом деле эти преступления совершили разные люди... Может быть, все наоборот. Не исключено, что и маньяк задумал поиграть с нами в прятки. Могут быть варианты из всех этих предположений... Но убийства эти... — Пафнутьев замолчал, рассматривая проносящиеся над головой весенние облака — были они полупрозрачными, легкими, торопящимися. — Но убийства эти... — взор Пафнутьева снова опустился к земле.
— Ну, ну? Паша, ну?! — постанывал от нетерпения Шаланда и даже, кажется, пританцовывал в блестящих своих остроносых туфельках.
— Убийства эти разные, — Пафнутьев справился наконец с выводом, который блуждал где-то в его сознании, не находя выхода.
— Что значит разные, Паша?
— Там ухоженная квартира, здесь — свалка. Там действительно нож, которым можно полоснуть по прекрасной женской шее, а здесь какой-то обрубок, пригодный только для ковыряния в носу. Но, с другой стороны, и там и здесь всякие, как видишь, маникюры, педикюры... Причем свеженькие. Крашеные волосы, обнаженные тела... Что это у нее за пятно на шее, видишь? Может, ссадина? Или грязь, а, Шаланда?
— Похоже на синяк.
— Или прикус?
— Не понял?
— Да я все о том же! Проводы любви, Шаланда. Весной не только встречают любовь, но и провожают. Постой, постой, — Пафнутьев с неожиданной сноровкой обошел вокруг трупа, зашел с противоположной стороны, склонился над ногами.
— Что ты там увидел, Паша? — подошел поближе и Шаланда.
— Пятки.
— И что пятки?
— Порепанные.
— Это какие?
— Как бы тебе это объяснить, какое словцо подобрать... Да, вспомнил! Растрескавшиеся.
— И что это означает?
— Это означает, что убийство прошлой недели и это, — Пафнутьев кивнул на труп, — как бы это выразиться поточнее...
— Да уж выразись как-нибудь наконец!
— Мне кажется, что обе пострадавшие были знакомы друг с дружкой.
— По
— Да, Шаланда, по пяткам. Ты вот свои пятки пемзой трешь, когда в баню ходишь?
— Банщик трет. Я не могу дотянуться.
— Значит, они у тебя имеют приятный вид, нежные, розовые, есть на что посмотреть.
— У меня, и кроме пяток, есть на что посмотреть, есть чем полюбоваться. Не хуже, чем у людей, Паша.
— Они знали друг друга, — повторил Пафнутьев, словно уговаривая самого себя. — Они наверняка друг друга знали. Не исключено, что даже приехали из одного места. Многовато совпадений. Слишком их много, Шаланда.
— Слишком хорошо — тоже нехорошо.
Пафнутьев уставился Шаланде прямо в глаза. Но чувствовалось, что не видит он ни Шаланды, ни его озадаченного взгляда, да и вообще Пафнутьев, кажется, подзабыл, где находится и как оказался среди мусорных ящиков, возле трупа женщины с крашеными волосами и яркими ногтями.
— Ты чего, Паша? — спросил Шаланда, сбитый с толку странным поведением Пафнутьева. — Тебе плохо?
— А кому сейчас хорошо? — Пафнутьев мгновенно преодолел какие-то свои космические расстояния и в доли секунды вернулся на место происшествия.
— Ты оцепенел?
— С кем не бывает! — махнул рукой повеселевший Пафнутьев. Что-то ему открылось за те недолгие секунды, пока он отсутствовал, что-то осознал. И Шаланда звериным своим чутьем, нутром, интуицией это понял.
— Паша, у меня такое чувство, будто тебя посетила мысль?
— Посетила, — кивнул Пафнутьев. — Ты, Шаланда, открыл мне сейчас такие глубины человеческой сути, такие глубины... Я прямо содрогнулся всем своим телом.
— Это что же я такого сказал? — насторожился Шаланда.
— Что слишком хорошо — тоже нехорошо.
— Раньше ты этого не знал?
— Слышал, конечно, но как-то не проникался.
— А теперь проникся? — продолжал допытываться Шаланда. — Теперь дошло, да?
— И продолжает доходить.
— А мне можно об этом знать или нежелательно?
— Комедия все это, — произнес Пафнутьев, кивнув в сторону прикрытого уже трупа.
— Веселая? — осторожно спросил Шаланда.
— Веселого тут, конечно, мало, но и истинного тоже немного.
— Хочешь сказать, что все это ненастоящее? — Шаланда неотрывно в упор смотрел на Пафнутьева. — И труп тоже ненастоящий?
Но Пафнутьев опять унесся в свои запредельные дали, опять не видел ни Шаланду, ни мусорных ящиков, ни вороха тряпья, которым накрыли труп юной красавицы. Шаланда рванулся было повторить свой вопрос, шагнул уже было к Пафнутьеву, чтобы ухватить за рукав, встряхнуть хорошенько и вернуть на этот грязноватый двор, но подошедший Худолей успел остановить его. Приложив палец к губам, он дал понять, что говорить сейчас не следует, что Пафнутьев думает, а поскольку подобное случается нечасто, такое его состояние надо ценить. Худолей скорчил гримасу: дескать, извини, дорогой товарищ, но у нас свои правила и нарушать их нежелательно.