Банда 6

Пронин Виктор Алексеевич

— Она что, закрывается? — спросил Шаланда.

— Да, — ответил Худолей, не оборачиваясь, — он осмотрел дверь раньше, едва только вошел. — А сделав свое черное дело, убийца отпер дверь и вышел. Возможно иное объяснение его спокойствия и неторопливости при совершении столь жестокого преступления.

— О боже, — чуть слышно простонал Шаланда.

— Да, с вашего позволения, я бы назвал это преступление действительно жестоким, — когда Худолей видел, что его слушают, когда ему и в самом деле было что сказать, он становился необыкновенно многословным и выспренним. Эта его значительность при невзрачной наружности многих или раздражала, или попросту

смешила. И только Пафнутьев, зная о сверхчеловеческой чувствительности Худолея, обостренной многолетним и безудержным употреблением всяких напитков, только Пафнутьев всегда слушал его терпеливо, понимая, что тот частенько говорит больше, чем сам понимает. — Так вот... Вторая причина, по которой преступник чувствовал себя здесь безопасно и безнаказанно — состояние, в котором находился этот несчастный человек... — Худолей кивнул на громадное тело Объячева.

— И в каком состоянии он находился? — спросил Пафнутьев.

— В совершенно беспомощном, — ответил Худолей и горделиво вскинул подбородок с уже выступившей седоватой щетиной — его тоже подняли с постели, и он не успел даже привести себя в порядок.

— А это из чего следует? — маясь от нетерпения, спросил Шаланда.

— Скорее всего он был смертельно пьян. Потому что, если бы он просто спал, преступник не мог бы вести себя столь дерзко.

— В чем же выразилась дерзость?

— Дерзость выразилась в том, что он подошел со своим орудием преступления к жертве вплотную, поднес пистолет к голове, расчетливо выбрав самую уязвимую точку. И спустил курок. Обратите внимание, у него возле уха обожжены волосы. Значит, стрелял злодей с расстояния в двадцать-тридцать сантиметров. Как вы понимаете, — Худолей всех обвел пристальным взглядом, — с такого расстояния промахнуться трудно. — Он уронил голову на грудь, как это делают знаменитые скрипачи, исполнив нечто умопомрачительное. — Кстати, след пули в стене позволяет достаточно точно представить, в каком положении находился гражданин Объячев в момент убийства.

— В каком же положении он находился?

— Лежал вдоль кровати, лицом кверху, головой на подушке, ногами к двери.

— Надо же, — пробормотал Пафнутьев, — он, оказывается, заранее лег ногами к выходу.

— Да нет! Просто на этой кровати невозможно лечь иначе. — Худолей подошел к Пафнутьеву, присевшему на стул у окна, сел рядом. — Могу поделиться еще одним соображением, — негромко сказал он.

— Ну?

— Объячев на этой кровати спал один.

— В каком смысле?

— Без бабы. Не спала здесь с ним ни жена, ни любовница. Он всегда здесь был один.

— Из чего ты заключил?

— Кровать большая, просторная, двуспальная. Две подушки, два одеяла. Обрати, Паша, внимание — одна подушка измятая, замусоленная, несвежая, в общем-то, подушка. А вторая — чистенькая, взбитая, и рисунок на ней другой. Так бывает, когда мужик долго спит один, на своей стороне кровати, и ему время от времени меняют наволочки, простыню, пододеяльник. Вначале кровать была застелена одним комплектом белья, а когда его наволочка замусолилась, ее заменили. Менять и вторую не было смысла, она оставалась чистой. Все эти постельные подробности тебе, Паша, вряд ли пригодятся, но знать их, может быть, и нелишне. Авось где-то что-то всплывет.

— Нет, почему же, — поднявшись, Пафнутьев подошел к кровати — все оказалось так, как рассказал Худо-лей. — Это может оказаться забавным.

— Да?! — восхитился Худолей собственной проницательностью. — Паша! Я правильно тебя понял?

Ты хочешь сказать, что время я здесь провел не зря?

— С пользой провел.

— И мне воздастся?!

— А разве бывали в нашей с тобой жизни случаи, когда...

— Паша! Да я сейчас такое здесь увижу! — Худолей вскочил и начал судорожно осматриваться по сторонам в поисках потрясающего следа, доказательства, улики. — Ты просто за голову схватишься и тут же скажешь Шаланде, которого я очень уважаю, тут же скажешь ему, кого надо задержать!

— А вот этого уже не надо, — усмехнулся Пафнутьев и только сейчас, повернувшись к двери, увидел, что все это время, прислонившись к косяку, молча, насупленно глядя на происходящее, стоял телохранитель Объячева. Естественно, он все слышал, естественно, делал какие-то свои телохранительские выводы. — Вы еще здесь? — растерянно спросил Пафнутьев.

— А где же мне быть? Я при вас. Вдруг возникнет какое поручение, просьба, — Вохмянин усмехнулся, осознав промашку следователя — не должен он был все слышать, видеть, не должен.

— Хорошо... — Пафнутьев помолчал. — Так сколько, вы говорите, человек живет в доме?

— Не считал, но можно прикинуть... — Вохмянин приготовился загибать пальцы, начиная с мизинца. — Сам хозяин... Его считать?

— Уже не надо.

— Начнем с меня... Я, секретарша, два строителя, подзадержавшийся гость, этот, как его... Вьюев. Уже пятеро, да?

— Пятеро, — кивнул Пафнутьев. — Кто еще?

— Домработница... Она, правда, бывает не всегда.

— Но вчера была?

— Кажется, была.

— И в момент смерти тоже оставалась дома?

— Вполне возможно, надо уточнить.

— В таком случае вопрос — что это за домработница, которая остается на ночь?

— Она остается не только на ночь. Она остается дней на пять, только на выходные уезжает, и то не всегда, — усмехнулся Вохмянин. — Утром завтрак приготовит, вечером — ужин, посуду уберет, постель застелит...

— И в постели может задержаться?

Вохмянин уставился себе под ноги и погрузился в долгое, глубокое размышление. Казалось, такая мысль ему раньше в голову не приходила, и, только услышав вопрос, он задумался: а, в самом деле, может быть, она того, действительно озорничает по ночам?

— Так как же с постелью-то? — напомнил Пафнутьев. — Физические данные позволяют?

— Физические данные ей много чего позволяют.

— Значит, не исключаете?

Вохмянин поднял голову и, кажется, впервые за весь вечер посмотрел Пафнутьеву в глаза. И тот поразился, насколько может измениться человек за несколько секунд. Теперь на него смотрел твердый, жесткий человек, который ни перед кем не спасует, ни перед кем не дрогнет. Холодные глаза, плотно сжатые маленькие губы, низкий тяжелый лоб с глубокими молодыми морщинами.

— Не исключаю, — почти неслышно проговорил Вохмянин. — Хотя эта домработница... В некоторой степени... Моя жена.

— В какой степени? — спросил Пафнутьев.

— По документам, по жизни, по детям.

— Как я понимаю, вы сами и привели ее сюда?

— Привел.

— А уводить не хочется?

— Пробовал.

— Даже так... — Пафнутьев растерялся от неожиданного признания телохранителя. — Но теперь-то все наладится?

— Трудно сказать, — Вохмянин смотрел все с той же твердостью, даже требовательностью, будто от него, от Пафнутьева, зависело, как дальше сложится семейная жизнь Вохмяниных, и ему предстояло прямо сейчас, немедленно предпринять что-то существенное.