Банда 5 (сборник)
Шрифт:
Вставив ключ в замок зажигания, он осторожно повернул его, мотор заработал тут же, через секунду. В хорошем состоянии была машина Воблы, она и должна быть в хорошем состоянии. Афганец осторожно тронул машину с места. Стараясь двигаться медленно, не привлекая к себе внимания, выехал к тупику трамвая, описал круг и направился по трассе в сторону от города. Цель его была простой и очевидной — как можно быстрее, как можно дальше уехать из города, в котором его мог узнать каждый прохожий. А добраться ему надо до теплого города Ашхабада, где остались у него надежные
Он бросил беглый взгляд на приборы — бензина было больше половины бака — можно покинуть пределы области, ни разу не останавливаясь на заправку.
«Только спокойно, только спокойно», — твердил себе Афганец. Шестьдесят километров в час, не больше, в крайнем случае восемьдесят. Чтобы ни у одного гаишника не возникло желания остановить его, заглянуть в документы, всмотреться в фотографию Воблы на правах.
Пафнутьев пребывал в том нечастом состоянии духа, когда он мог себе позволить легкую усталость, этакую замедленность в движениях, мог отвлечься и порассуждать о том, что, хотя лето было долгим и жарким, все равно скоро осень и первые желтые листья на тротуарах напоминают об этом все чаще. Мог позвонить тому же Халандовскому или Фырнину и поинтересоваться самочувствием, без всякой задней мысли спросить — как, старик, поживаешь, все ли у тебя в порядке, не нуждаешься ли ты в дружеском участии, в общении нынешним вечером...
В такое вот блаженное состояние Пафнутьев впадал редко, но всегда охотно. Это случалось, когда расследование приближалось к концу, выходило из болотной трясины на твердую почву, по которой можно было идти в полной уверенности, что тебя ждут удивительные находки, приятные неожиданности, долгожданные встречи.
В данный момент он держал перед глазами прекрасно сделанные снимки, и их глянец бросал на лицо Пафнутьева солнечные блики. А изображены были на снимках семечки, даже не семечки, а шелуха. Причем на обоих снимках эта шелуха была так похожа, так похожа, что отличить одну от другой не было никакой возможности.
Забавлясь, Пафнутьев вынул из стола большую лупу, подаренную ему когда-то Халандовским, и снова всмотрелся в подсолнечную шелуху. И снова с почти незаметной улыбкой убедился, что никакого различия в шелухе на снимках не просматривалось. Разве что фон, вот фон у них был разный. На одном снимке шелуха была разбросана по ступеньке лестничной площадки, а на втором — по линолеуму, каким обычно покрывают пол в кухнях.
Поскольку шелуха на одном снимке ничем не отличалась от шелухи на другом снимке, то у Пафнутьева были все основания полагать, что выплюнул их один и тот же человек. А что это так, подтверждали чрезвычайно тонкие исследования, проведенные в Институте судебной экспертизы.
Да, да, да!
Эти семечки выплюнул из своей поганой пасти один и тот же человек,
Но в тот счастливый момент, когда отглянцованные Худолеем снимки бросали солнечные зайчики на благодушное лицо Пафнутьева, он не только наслаждался, не только. Он пытался еще и еще раз убедиться в том, что имеет сейчас право позвонить старому своему другу Шаланде, чтобы сообщить тому весть неожиданную и горестную.
В тот момент, когда Пафнутьев, отбросив все сомнения, положил руку на телефонную трубку, аппарат зазвонил громко и резко, как это всегда бывает в таких случаях.
— Андрей звонит, Павел Николаевич.
— Внимательно тебя слушаю.
— Записывайте... Третий дачный проезд... Дом номер семнадцать. Наш приятель подъехал именно к этому дому, оставил машину и вошел в калитку.
— Давно?
— Да уж минут пятнадцать. Мне кажется, есть смысл узнать, кому принадлежит эта дачка.
— Вот и узнай. Там у них должен быть кто-то вроде старосты... Загляни в любой дом, и тебе все расскажут. Откуда звонишь?
— Из машины.
— Ну что ж, оставайся на месте. Я у себя. В любом случае звони.
— Понял.
После этого разговора Пафнутьев, уже не колеблясь, набрал номер Шаланды. Тот оказался на месте, но настроение у него, судя по тону, было далеко не столь радужным.
— Здравствуй, Шаланда! Как поживаешь?
— Очень хорошо.
— Как здоровье, самочувствие?
— Прекрасное.
— Может, какие заботы гнетут? Может, неприятности по службе? Или дома? В семье?
— А ты что, можешь помочь? — хмуро спросил Шаланда.
— Могу.
— Ну давай! Слушаю!
— Подъезжай. Разговор есть.
— Да? — переспросил Шаланда и надолго замолчал. То ли у него в кабинете были люди и он, прикрыв трубку рукой, о чем-то с ними переговаривался, то ли просто соображал, как понимать слова Пафнутьева. А скорее всего, обидевшись, мужественно боролся со своей обидой.
— Ну как, Шаланда? — спросил Пафнутьев, и голос его был полон заботы и расположения.
— Паша, ты так ласково говоришь, так ласково, что мне становится страшно.
— Страшно тебе сделается в моем кабинете, — сказал Пафнутьев тем же голосом. — Приезжай, Шаланда.
— Я должен все бросить и мчаться? — уже с издевкой, спросил Шаланда.
— Именно так, Жора, именно так. Ты должен все бросить и быть у меня через пять минут.
— Шутишь?
— Не, я не шучу. Я жду тебя, Жора, с нетерпением.
И Пафнутьев положил трубку.
Шаланда вошел ровно через пять минут. Остановился у двери, постоял, дожидаясь, пока Пафнутьев взглянет на него, и лишь совершив этот небольшой ритуал, приблизился к столу. Больше всего на свете Шаланда боялся попасть в глупое положение и как каждый, кто боится этого, частенько в самом глупом положении и оказывался. И даже сейчас, несмотря на то, что Пафнутьев, привстав, с чрезвычайной почтительностью пожал ему руку, указал на стул, куда тот может присесть, Шаланда был насторожен и подозрителен.