Банда 5 (сборник)
Шрифт:
— Коля?
— Я.
— Телевизор смотрел?
— Да.
— Ты засветился, Коля.
— Знаю.
— Тебя просчитают к утру.
— Примерно.
— Это... Вобла придет... Ты бойся его, Коля. Он по твою душу придет.
— Спасибо, Петрович.
Плохо поступил Петрович, он это знал. Нельзя ему было вот так себя вести, нарушил он закон и ясно это сознавал. Но ничего не мог с собой поделать. Он даже не пытался как-то оправдать свой поступок, объяснить его самому себе.
— Сделал и сделал, — пробормотал он. — А дальше,
«Коля молодой, — думал Петрович, удаляясь от телефонной будки тяжелыми шагами пожилого человека. — Он не знает еще, как поступают в таких случаях. — Петрович на его месте и минуты бы не остался в городе, он наверняка бы знал, что если кто из ребят и придет к нему, то с единственной целью — убрать. А Коля этого не знает, Коля из других... — Ну что ж, — подумал Петрович с усмешкой. — Теперь они на равных. Коля и Вобла теперь на равных. Пусть их...»
Пафнутьев пробегал свой коридор, стараясь не смотреть по сторонам, не видеть десятка корреспондентов, которые совали ему в лицо разноцветные микрофоны, тараторили вопросы, хватали за рукава и спрашивали, спрашивали, спрашивали. А он вырывался, убегал и прятался за своей дверью.
Накануне вечером он сознательно допустил утечку информации, чтобы внести в банду разлад и напряженность. Более того, Пафнутьев явно завысил свои знания о происшедшем, но не из корыстного желания выглядеть умнее и проницательнее, он добивался все того же — чтобы зашевелилась банда, забеспокоилась и поднялась бы из окопов, в которые залегла после кошмарного убийства.
Все оперативные работники Шаланды, все следователи прокуратуры, московские ребята отрабатывали задания Пафнутьева с утра до вечера и с вечера до утра. Такого еще не случалось, и город был взбудоражен. Звонила Москва, звонили какие-то чрезвычайно самолюбивые радиостанции из Кельна и Парижа, из Лондона и Вашингтона. Откуда только телефоны узнали, что есть такой человек на белом свете — Павел Николаевич Пафнутьев...
— Думаю, они всегда это знали, — потупив взор, заметил Худолей, когда Пафнутьев изумился заокеанской осведомленности. — Но, как настоящие журналисты, свои знания скрывали.
— Они и о тебе знают? — весело спросил Пафнутьев.
— Разумеется, Павел Николаевич.
— Ни фига они не знают! Фырнин им выдал наши телефоны! Сам признался, когда я с ним перед передачей разговаривал. Хотел даже мой домашний им дать! Совсем ошалел мужик!
— Весь город ошалел, Павел Николаевич, — заметил Худолей.
— Ладно, что у тебя?
— Слюнка совпала, Паша, — улыбнулся Худолей. — Полностью. И одна слюнка, и вторая принадлежит одному человеку.
— Не понял? О какой слюнке речь? Что ты несешь?
— Вобликовская слюнка, вобликовская, Паша! Когда он в душевном волнении лузгал семечки сначала на лестнице перед убийством, потом при нас в квартире, потом еще и меня угостил по дурости своей...
— А! — хлопнул Пафнутьев себя
— На все сто, Паша!
— А нож?
— Я собрал нескольких афганцев, они опознали его!
У некоторых есть точно такие. И даты на рукоятках выцарапывали, и хранят до сих пор, и сталь у этих ножей плохая...
— Так, — крякнул Пафнутьев, усаживаясь за стол. — Так, — повторил он и с силой потер щеки ладонями. На столе у него уже лежал адрес магазина, в котором работала погибшая Валя Суровцева. Оперативники, допросившие продавцов, добавили к портрету неизвестного Коли еще несколько черточек. Оказывается, немногословным он был, можно сказать, даже молчаливым. Достаточно робким выглядел — не всегда решался сразу подойти к Вале, сказать что-то, попросить. А просил он чаще всего бутылку портвейна. Не водку, не сухое вино, а именно портвейн. И Валя ему этот портвейн давала, так же как Коля, со своей стороны, всегда через день-второй возвращал деньги. Провожать он ее не провожал, то ли не решался, то ли к вечеру занят бывал. И еще вспомнила одна продавщица — мизинец на левой руке был у него поврежден. Последняя фаланга торчала в сторону, как бы надломленная.
Андрей всю ночь провел в военкомате и к утру пришел к Пафнутьеву с дюжиной личных дел афганцев, которые побывали в этой стране в годы, указанные на ноже.
— Вот, Павел Николаевич... Все Николаи, все служили в Афганистане, все с руками и ногами... На рост я уж не обращал внимания. На прически тоже — сами понимаете, за последние годы они обросли.
— Как там в военкомате? Помогли ребята?
— Не то слово! Едва узнали, кого ищем... Все на ночь остались! Ни один не ушел. Разве что уж военком нескольких девушек по домам разогнал.
Пафнутьев медленно перекладывал папки с личными делами афганцев, всматривался в мальчишечьи лица, вчитывался в фамилии, имена, но ни одно дело не остановило его взгляда, не привлекло внимания. Да он и не надеялся, что вот так сразу ткнет пальцем в убийцу.
— Значит, говоришь, живыми все вернулись... Матерям на радость, невестам на утеху, — бормотал он, снова и снова перекладывая папки. — То-то друзья веселились, то-то отцы поддавали при встрече...
Андрей молчал. Слова Пафнутьева не требовали ответа, да и понимал он — сам с собой разговаривает начальник.
— Что дальше, Павел Николаевич? — спросил Андрей. — Надо же когда-то одного выбрать...
— А что тут думать... Бери эти папки и топай к девочкам в магазин. Покажи фотки... Они же его видели. Да и мальчик у нас в запасе, у нас же мальчик есть. Хотя он может и не узнать... Здесь стриженые солдатики, а он видел заросшего по плечи матерого бандюгу...
— Да что-то не похож он на матерого, — проговорил Андрей.
— Вспомни ванну, наполненную кишками, печенью и всем добром, которое в человеке только можно найти... Эта девушка, между прочим, не столько его самого узнала, сколько его рубашку — стирала она ему эту рубашку, Андрей!