Банда - 4
Шрифт:
– Руку нашел.
– Где?
– В холодильнике.
– А, ты в прямом смысле... Я подумал, что ты где-то нашел поддержку, помощь, содействие.- А рука,- Халандовский пренебрежительно скривил губы.- В городе каждый день из-под снега показывается и кое-что посущественней. Во дворе моего магазина голову нашли. С осени в листьях пролежала.
– И сколько ему было лет?
– спросил Пафнутьев, вспомнив просьбу медэксперта.
– Почему ему?
– пожал плечами Халандовский.- Голова-то бабья. А было ей... Лет двадцать. Двадцать пять... Не больше, Паша... У них свои боевые отряды, наемные убийцы, у них везде свои люди. Ни один твой
– Без следа?
– усмехнулся Пафнутьев.
– А что тебе следы? Ты нашел руку? А дальше? Я предпочитаю находить в холодильнике другие
вещи,- Халандовский широким жестом показал на стол.
– Значит так, Аркаша... Ты обо всем предупредил. Твоя совесть чиста,Пафнутьев помолчал.- Но вот, что я тебе скажу... если отступлюсь, не смогу жить, понимаешь? Я должен уважать себя. Слиняв, я не смогу себя уважать, не смогу к тебе приходить к такому вот застолью, не смогу к жене в постель Лечь. Ничего не смогу. Во мне останется только этот мой позор. Я буду думать только о нем. И ни о чем больше. Это отравит мне всю жизнь. А я хочу еще немного пожить, Аркаша, хочу еще пожить на этом свете,- повторил Пафнутьев, исподлобья глядя на Халандовского.- И только поэтому не отступлюсь. Не могу!
– с надрывом простонал Пафнутьев.- Понимаю бесполезность, опасность, безнадежность, все понимаю! Но не могу,- повторил он почти плачущим голосом и, взяв бутылку, с хрустом, одним движением свинтил пробку. Разлив водку по стопкам, Пафнутьев поставил бутылку на стол и, кажется, в первый раз обратил внимание на ее этикетку - она была совершенно черного цвета и только название водки было выдавлено маленькими золотистыми буквочками.- Видишь, и этикетка черная, траурная какая-то... Но я все равно не отступлюсь.
– Ты на этикетку бочку не кати,- строго сказал Халандовский.- В черном и в гроб кладут, и на свадьбу идут. Ты, Паша, на меня надейся, но не очень. Ладно? Даже нашего с тобой сегодняшнего милого разговора достаточно, чтобы меня убрать. Даже этой малости, Паша!
– Как его зовут?
– спросил Пафнутьев.
– Кого?
– невинно вскинул брови Халандовский.
– Аркаша... Мне больше ничего не надо... Скажи, как его зовут?
– Хорошо... С одним условием...
– Принимаю.
– Никогда, никому, ни во сне, ни наяву ты не скажешь...
– Не скажу.
– Хорошо... Этим маленьким щупальцем, которое называется "Фокусом", заворачивает некий человек по фамилии Шанцев. Борис Эдуардович Шанцев. Бывший спортсмен, участвовал в каких-то соревнованиях, получал медали... Он и сейчас следит за собой, не пьет, в отличие от некоторых моих друзей, что заранее дает ему хорошие шансы на победу.
– Не дает,- перебил Пафнутьев.
– Почему?
– Как говорят хохлы... Если человек не пьет, то он или хворый, или подлюка. Нас с тобой это не касается. Непьющий человек ограниченнее в своих поступках.
– Не надейся на это, Паша. У Шанцева нет ограничений ни в чем. Полный беспредел.
– Беспредел - это тоже ограниченность.
– Хорошо, что ты так думаешь, хорошо, что водка не лишила тебя ясности мышления, твердости убеждений, благородного безрассудства. Значит, ты настоящий человек. Значит, я угощаю тебя хорошей водкой. Если не возражаешь, я наполню наши дружеские бокалы.
– Не возражаю. А самый главный?
–
– Как его зовут?
Халандовский молча разлил густую холодную водку по стопкам, не торопясь завинтил крышку на бутылке, основательно установил ее на столе, втиснул между тарелок, вздохнул и, словно решившись прыгнуть в холодную воду, произнес:
– Бевзлин. Анатолий Матвеевич Бевзлин.
– Председатель правления банка?
– Да,- кивнул Халандовский.- Это он.
– Надо же...
– Знаешь, Паша,- медленно проговорил Халандовский,- у меня такое чувство, что начиная вот с этой минуты жизнь моя пойдет иначе. Печальнее и беспросветнее. И твоя, Паша, тоже.
– Ты забыл о Бевзлине... А как пойдет его жизнь?
– Немного хлопотнее, нежели прежде... Но его хлопоты будут не слишком продолжительными. У него давно нет врагов, Паша. Его окружают одни друзья. А врагов нет.
– Куда же они подевались?
– Знаешь, все они почему-то умирали.
– Съедали, наверное, что-нибудь плохое?
– Свинцом давились. Иногда Бевзлин позволяет себе немного пошалить - дает возможность милиции найти голову того, руку другого, ногу третьего... Шутки у него такие. Юмор. Понимаешь, Паша, природа юмором его наделила. Своеобразным таким, неподражаемым юмором. Будем живы, Паша!
– Халандовский поднял стопку, подождал, пока к нему присоединится Пафнутьев и, чокнувшись, решительно опрокинул ее в рот, выпив одним глотком.
– Будем,- согласился Пафнутьев.- А он тебе не мешает жить? Не мешает радоваться весне, солнцу, пробуждающейся после зимней спячки природе?
– Бевзлин? Нет. Нисколько. Скажу больше - он мне очень помогает. Дороговато, правда, берет за это, почти все забирает, но и помощь его неоценима.
– В чем же она выражается?
– Жить дает.
– Да на такого человека молиться надо!
– воскликнул Пафнутьев.
– Молюсь.
– Ну, что ж... Постараюсь повидаться. О впечатлениях доложу.
– Не доложишь,- тихо, но твердо проговорил Халандовский.- Вашего брата он не принимает.
– Примет.
– Считай, что тебе крупно повезет, если удастся связаться с ним хотя бы по телефону.
– Тогда придется его банк брать штурмом.
– Не возьмешь. Его оборонительные силы превосходят твои возможности.
– А танки, самолеты?
– Предусмотрено,- сказал Халандовский без улыбки.- Предусмотрено, Паша.
– Даже так,- озадаченно проговорил Пафнутьев.- А иногда, говоришь, у него возникает желание пошутить?
– Возникает.
– Так вот откуда появилась рука в холодильнике...
– Не понял?
– Да это я так, с собой беседую.
– С собой можно,- кивнул Халандовский.- Это безопасней.
– А с тобой?
– И со мной можно... Но уже не так безопасно. Я, ведь, Паша, живой человек. Я и дрогнуть могу.
– Врешь,- с неожиданной жесткостью проговорил Пафнутьев.- Не можешь ты дрогнуть. И мне не позволишь. И нечего мозги пудрить.
– Спасибо, Паша,- Халандовский приподнялся из кресла, дотянулся до Пафнутьева и поцеловал его в щеку.- Спасибо,- повторил он, опустившись в кресло и незаметно смахнул слезинку со щеки. Постарел Халандовский, постарел, чувствительным сделался, каждое доброе слово вызывало в нем такую волну искренней благодарности, что доводило до слез, причем, этих своих слез он даже и не стеснялся. Значит, постарел.