Банда 2
Шрифт:
Халандовский уходил на кухню, не прекращая своею рассказа, возвращался не спрашивая у Пафнутьева все ли тот услышал. За это время на столике появились несколько кружочков домашней колбасы, маринованные огурчики, каждый из которых был размером с мизинец Халандовского, баночка с хреном и холодное мясо.
— Так что же сказал этот умный человек напоследок? — Пафнутьев сделал неуклюжую попытку сократить рассказ Халандовского и свести его к заключительным словам.
— Отвечаю, — произнес Халандовский и неспешно удалился на кухню. Что он там говорил, неизвестно, но когда появился в комнате с двумя бутылками боржоми, Пафнутьев услышал заключительные слова. — Да, это уже копченый человек...
— И что же из этого следует? — спросил Пафнутьев, укладывая на своей тарелке щедрый ломоть семги, настолько пылающе красной, что казалось обжигала взгляд и пробуждала в организме благотворные процессы, вызывающие страшный аппетит и меняющие характер в сторону доброты и всепрощения.
— Из этого следует, — Халандовский поднял стопку, посмотрел на нее с такой грустью, будто прощался с ней навсегда, — из этого следует, Паша, что нам надо выпить, — и он выпил, большими, спокойными глотками. Отставив стопку, прислушался к себе, а убедившись, что водка дошла по назначению, бросил в рот огурчик и с хрустом разжевал его.
— Ничего рыбка, — обронил и Пафнутьев.
— Подарю, — кивнул Халандовский. — Килограммчик.
— Слушай, Аркаша, так же нельзя! Сейчас я водку похвалю и ты тоже подаришь?!
— Уже приготовил, — невозмутимо ответил Халандовский. — Так вот, ты спрашиваешь, что из этого следует... А из этого следует, что я, Паша, уже никогда не буду прежним.
— Кем же ты будешь?
— Теперь я до конца своих дней останусь человеком, который посадил городского прокурора.
— Ты себя переоцениваешь, — заметил Пафнутьев. — У тебя, Аркаша, хорошая закуска, и водка у тебя прекрасная, несмотря на эту вычурную этикетку... Но что касается Анцыферова, то если его и посадят, благодарить за это надо Невродова. С моей подачи. И с великодушного согласия Сысцова. И где-то в конце списка отважных гвардейцев мелькнет и твоя, длинноватая, честно говоря, фамилия.
— Это ты так думаешь, профессиональный сажатель. А я... — Халандовский горестно налил по второй стопке, — а я теперь человек, который строит дом. И всю оставшуюся жизнь буду присматриваться к уголовному кодексу, читать его на ночь, буду интересоваться наручниками, условиями содержания под стражей и правами заключенных.,. Вот мой мир, мои интересы. Это печально.
— Вопрос стоял так... Или мы его, или он нас.
— Знаю, — кивнул Халандовский. — Знаю, Паша... К тому шло... Но могу я отдаться своим мыслям, своим горестным, безрадостным раздумьям?
— Это не раздумья. Это причитания. Это пройдет. Ты в шоке и будешь в шоке еще пару недель. Потом это пройдет и ты со своими девочками в гастрономе как-нибудь останетесь после закрытия магазина и отпразднуете победу.
— Думаешь, пройдет? — с надеждой спросил Халандовский.
— И очень скоро, — твердо ответил Пафнутьев.
— Тогда выпьем, Паша.
— Не возражаю. Тебе, Аркаша, надо хорошо встряхнуть свои застоявшиеся мозги.
— Я их встряхиваю, как осевшую на дно микстуру. Каждый раз перед употреблением.
— Выпей, встряхни мозги, а потом я назову тебе одну фамилию.
— Неужели я должен еще кого-то посадить? — в ужасе спросил Халандовский и, видимо, это предположение произвело на него такое гнетущее впечатление, что он тут же опрокинул в себя стопку. И на этот раз
— Да, Аркаша. Да. У тебя это здорово получается.
— Называй его... Я готов, — и Халандовский печально посмотрел на своего гостя.
— Байрамов.
— Я ничего не слышал, — тут же ответил Халандовский. — Прекрасная стоит осень, не правда ли? В прошлом году, помню, в это время шли такие дожди... Просто ужас. Попробуй колбаски, Паша. Тебе понравится. У нее, правда, есть один недостаток — она обесценивает водку. Сколько ни пьешь — никакого результата. И тогда приходится открывать еще одну, — Халандовский убрал со стола пустую бутылку и на се место поставил точно такую же, достав ее откуда-то из-за спины.
— Аркаша, как его взять?
— Никак. Это невозможно. Как колбаска?
— Прекрасная. Как его взять, Аркаша? Халандовский помолчал, пережевывая колбасу и лишь когда рот его освободился для слов, поднял глаза на Пафнутьева.
— Мы уже говорили о нем, Паша... Тлетворная атмосфера нашего государства способствовала тому, что среди нас выросли чудовищные мутанты. С виду это люди. Нормальные люди, руки-ноги, голова, в верхней части головы волосяная растительность, между ног тоже растительность... Но это не люди. Это нечто другое, невиданное. Ни одна космическая тварь не сравнится с ними в алчности, изобретательности, жестокости... Впрочем, нет, они не жестоки. Они просто не знают, что такое жестокость. Они поступают целесообразно. И все. Мутант. Он лишен какой бы то ни было нравственности, морали... Этого нет. И взять его невозможно. Нет таких способов в нашей стране, на нашей планете, в солнечной системе. Над твоими законами он смеется. Твоих соратников, если не купит, то перестреляет. Если не перестреляет, то они исчезнут сами по себе. У тебя никто не исчез за последнее время?
— Было, — сказал Пафнутьев.
— И еще будет... А через несколько месяцев, когда сойдут снега, ты будешь находить в весенних ручьях, среди ландышей и подснежников, то женскую Ладошку, то мужской член...
— Аркаша, ты думаешь, что пугаешь меня? Ты дразнишь и подзадориваешь. Как-никак, но я все-таки представляю закон, а закон позволяет мне...
— Ни фига он тебе не позволяет, — махнул рукой Халандовский. — Законы меняются и превращаются в нечто противоположное там, где прошел Байрамов. За его спиной идет завихрение времени и пространства, завихрения из статей уголовного кодекса и статей конституции. Ко мне приходят его люди и предлагают деньги за магазин. Хорошие деньги. Если откажешься, говорят, мы возьмем магазин даром. Это как? — спрашиваю. А вот так, — отвечают. — Как бесхозное имущество. Хозяина нет, вроде сбежал куда-то от ответственности, может быть, даже за границу и там сгинул... Ты понимаешь, что стоит за таким предположением?
— Как его взять? — в который раз повторил Пафнутьев.
Халандовский замедленно разлил водку по стопкам, но не для того, чтобы тут же ее; выпить, нет, он не мог переносить, чтобы на столе стояли пустые стопки. Пусть лучше стоят полные, это создает некое ощущение наполненности жизни. Потом взгляд его остановился на экране маленького цветного телевизора, на котором бесновались потные, полуголые мужики, потрясая патлами и гитарами, черные упитанные девки трясли сиськами и призывно вертели ягодицами. Все это происходило в полной тишине — Халандовский, как обычно, выключил звук. Лишь отблески цветовых пятен с экрана, разноцветные сполохи проносились по его лицу, будто он присутствовал на каком-то празднике, будто небо полыхало вспышками фейерверка. Но глаза его оставались грустно-осуждающими...