Банда 2
Шрифт:
— Все в порядке, Валерий Александрович, все в порядке... Если мы и дальше будем в одной упряжке, если наш сговор не нарушится от некоторых штатных перемещений... Мне ничего больше и не надо! — заверил Пафнутьев со всей искренностью, на которую только был способен. Но искренность — это было не то качество, которому доверял областной прокурор.
— Да? — переспросил Невродов. — Ну, хорошо... Пусть так.
— И тему закрываем, — добавил Пафнутьев.
— Закрыли. Тогда у меня напрашивается еще один вопрос, Павел Николаевич... Кто следующий?
— Байрамов, — негромко произнес Пафнутьев.
— Что? —
— Байрамов, — повторил Пафнутьев еще тише и оттого его ответ прозвучал еще тверже.
— Я — пас, — также тихо произнес Невродов.
— Не понял?
— Выхожу из игры. Анцыферов ладно, тут можно проиграть, можно и выиграть... Но Байрамов — это нечто другое. Тут выиграть невозможно. Исключено в принципе. Новая формация.
— Мутант? — спросил Пафнутьев.
— Называй его как хочешь... Мутант, кстати, не самое худшее определение.
— Областной прокурор бессилен против торгаша? — уточнил Пафнутьев, пытаясь подзадорить Невродова. Но тот был спокоен и непробиваем.
— Если ты пожелал выразиться так — пожалуйста. И на твой вопрос отвечаю утвердительно. Да, областной прокурор бессилен против торгаша. Павел Николаевич, я тебя должен предупредить... Байрамов играет без правил. Когда тебе покажется, что ты его победил, прижал, уличил и оформил документы... Вот тогда и подстережет тебя главная опасность.
— В чем же она?
— Тебя просто прошьют автоматной очередью. В подъезде собственного дома. На глазах десятков свидетелей. Но в деле свидетелей не будет. Ни одного. А если кто-то решится сказать нечто существенное, прошьют и его. Впрочем, ему могут отрезать голову, как это собирались сделать тебе. Знаешь, что тебя спасло, Павел Николаевич? Сверхчеловеческая ненависть к тебе же... Им ничего не стоило зарезать тебя, пристрелить, сбить машиной. Но им хотелось расправиться с тобой не только раз и навсегда, но и покрасивше, пострашнее... На следующий раз они не будут заниматься этими опереточными постановками с ванной, отрезанной головой, не будут играть ножичком на твоих глазах.:. Они поступят так, как обычно и поступают в таких случаях. Для тебя это, конечно, будет гуманнее, но итог будет все тем же.
— Неужели все так сурово?
— А ты еще этого не понял?
— Значит, полная обреченность? — продолжал настаивать Пафнутьев.
— Не думаю, что это именно полная обреченность... Но что это обреченность на данном этапе исторического развития, — Невродов усмехнулся, смягчая выспреннюю фразу, — в этом нет сомнения.
— Но с Анцыферовым мы справились?
— Теперь я вижу, что тебе и в самом деле рановато занимать пост прокурора города, — Невродов посмотрел На Пафнутьева почти с жалостью. — Прежде всего, я не могу сказать, что мы уже справились с Анцыферовым. Все впереди. Да, мы нанесли удар, неожиданный и потому производящий впечатление успешного. А во-вторых, мы расправились, если расправились... Со своим же. Ты на чем-то сыграл, я слукавил, Анцыферов по глупости сам подставил бок...
— Неужели все так сурово, — повторил Пафнутьев, но уже без вопроса.
— Скажу тебе, Павел Николаевич, еще одно... — Невродов наклонился к столу, чтобы быть ближе к Пафнутьеву, и проговорил чуть слышно, — Сысцов так просто Байрамова не отдаст. Анцыферова отдал, а его — нет.
— Это догадки,
— Областному прокурору не положено опираться на догадки, — Невродов встал, подошел к двери, выглянул в приемную и, закрыв дверь плотнее, вернулся к своему столу. — Так что? Ты не хочешь поменять цель?
— Авось! — Пафнутьев махнул рукой, как бы отбрасывая все страхи, которыми пытался остановить его Невродов, — Павел Николаевич... Мы с тобой с некоторых пор стали вроде соратников по борьбе... Или по интригам, называй наше сотрудничество, как знаешь. Но я стараюсь быть верным соратником. В данном "случае моя верность по отношению к тебе заключается в том, что я честно и откровенно предупреждаю тебя о грозящей опасности.
— Это не так уж мало, — неуверенно проговорил Пафнутьев, чтобы как-то откликнуться на торжественные слова Невродова.
— Я знаю, что это и не много... Не надо мне подыгрывать. Ладно, скажу... Однажды я по неосторожности и самонадеянности ткнулся в его владения...
— Во владения Байрамова?
— Да. Именно.
— И что же?
— Моя дочка не вернулась из школы домой.
— Похитили?
— Называй, как знаешь. Ее не было всю ночь. Ученица десятого класса. Невинное домашнее создание.
— Так, — крякнул Пафнутьев. — Ваши действия?
— Никаких действий. Я молчал. Не поднимал ни милицию, ни омоновцев. Я даже не позвонил никому, хотя знал, что есть люди, которым я могу позвонить. Ты тоже знаешь эти телефоны. Не позвонил. Утром позвонили мне... Я уже ждал этого звонка. «Ну и что? — спрашивает меня молодой голос с южным акцентом. — Как будем жить дальше?» «Мирно будем жить», — ответил я, потому что за всю ночь не смог придумать другого ответа. «Поверим на слово, — ответили мне. — Через час девочка будет дома. И совет... Не надо, папаша, подвергать ее таким испытаниям. Она у вас ребенок впечатлительный...» Через час действительно подъехала машина... Такси. Маша вышла из машины и направилась к дому. И уже в подъезде потеряла сознание. Неделю молчала. Сейчас это другой человек... Больше я не подвергаю ее таким испытаниям, — Невродов быстро взглянул на Пафнутьева из-под бровей, словно желая убедиться, что тот все услышал и все понял.
— Круто, — обронил Пафнутьев.
— Больше я не хочу подвергать ее таким испытаниям, — повторил Невродов. — По правилам я могу играть с кем угодно, что бы ни было на кону и как бы ни были малы мои шансы. Но без правил — я пас, — он посмотрел на Пафнутьева с явной беспомощностью.
— Я не знал об этом.
— Об этом никто не знает, кроме тебя. Надеюсь, и не узнает, да, Павел Николаевич?
— Договорились.
— Что скажешь?
— У меня нет дочки, — ответил Пафнутьев.
— Если потеряешь осторожность, если поднимешься из окопов... То у тебя ее и не будет.
— Авось. Я знаю одну очень приличную женщину, которая не откажется помочь мне обзавестись дочкой.
— Шутка, да? Рисковый ты мужик, Павел Николаевич... Хорошо, что я не поддержал Сысцова и не вселил тебя в прокурорский кабинет. А то не знаю, чем бы все и обернулось...
— Да, это было правильное решение. Теперь у меня развязаны руки.
— Развязаны, говоришь? Но ты уже побывал в их власти? И руки у тебя там, как мне помнится, были не очень свободны, они не были развязанными.