Банда 2
Шрифт:
— А ему-то зачем? Что-нибудь случилось? — легко вспрыгнув, Валя села на подоконник.
— Ты не забыла, что у нашего крестника в спине была хорошая ножевая дыра? Ведь его привезли не с простой автомобильной аварии... Это преступление.
— Ну и пусть возятся, Степан Петрович! Тебе-то что?
— Вот позвоню и пусть возятся, — в голосе Овсова прозвучало еле заметное раздражение.
— Я сказала что-то не то?
— Ты меня извини, конечно... Может, я из прошлых времен, а ты из нынешних... Может, где-то что-то У нас не стыкуется... Но, знаешь. Валя...
— Давай-давай! —
— Видишь ли, Валя, может быть, ты поступаешь правильно... Сужая свои обязанности... Не служебные, нет, здесь у тебя все в порядке. Начальство нареканий не имеет. Ты сужаешь обязанности человеческие. Ты не вмешиваешься в дела, которые впрямую тебя не касаются.
— Это плохо?
— А я вмешиваюсь.
— Это хорошо?
— Валя, не надо заводиться... Я не осуждаю тебя и не хвалюсь собой. Я просто объясняю разницу. И невмешательство может быть хорошим, и вмешательство может оказаться неуместным. Но как бы там ни было — я вмешиваюсь.
— И оказываешься в дураках!
— Полностью с тобой согласен, — улыбнулся Овсов, снимая напряжение. — Но я согласен десять раз оказаться в дураках, чтобы в одиннадцатый вмешаться кстати и своевременно. И потом у меня есть козырь... Я не боюсь выглядеть дураком... Иногда мне это даже нравится.
— И такое бывает? — удивилась Валя.
— Видишь Ли, миллионеру не страшно появиться в обществе в драном свитере — это никого не введет в заблуждение. Так и я... Мне не страшно впасть в дурь. Меня простят.
— Ты меня осуждаешь, — проговорила Валя.
— Упаси Боже! — воскликнул Овсов и, поднявшись со стула, обнял девушку. — Я просто балдею от того, что ты не подлаживаешься, не стараешься выглядеть лучше, а ведешь себя так, как считаешь нужным. А то, как ты относишься ко мне... Вообще повергает меня в глупый восторг.
— Ну, спасибо, — Валя сделала попытку освободиться из его объятий.
— Валя, — проговорил Овсов и в его голосе при желании можно было услышать и укор, и призыв к благоразумию, и раскаяние, и объяснение в любви.
— Ладно, замнем для ясности, — сказала она несколько грубовато, но легко. И оба перевели дух — опасный порог в разговоре благополучно миновали. Уже выходя, отодвинув простынь в сторону, она обернулась. — Звони своему прокурору. Он тут нам такое устроит...
— Да ты в него влюбишься! — рассмеялся Овсов.
— Вот и я о том же, — несколько не в лад, но с вызовом ответила Валя. Дверь из ординаторской" хлопнула за ее спиной сильнее обычного. «Делай, что хочешь, дурак старый!» — так примерно понят этот хлопок Овсов, и был не слишком уж далек от истины.
— Как будет угодно, — пробормотал он и уже не колеблясь, набрал номер телефона. — Павел Николаевич? Рад приветствовать. Овсов.
— О! Овсов! — Пафнутьев, кажется, готов был" шумно радоваться каждому человеку, который появлялся перед ним, писал ему, звонил, или просто встречался на улице. — Что-то давно тебя не видно, не слышно? Все латаешь, штопаешь, долбишь, пилишь, а? Признавайся, Овсов! Кайся!
— Что делать, Паша... Что делать...
— Но сам-то — жив, здоров, бодр,
— Местами, Паша.
— Какая-то в тебе безутешность, Овсов! Чует мое сердце — не зря позвонил, не по велению сердца, а?" Корысть какая-то в твоем звонке прослушивается, а?
— Заглянул бы как-нибудь, а, Паша?
— Загляну. Обязательно. При первом же удобном случае. Как говаривал какой-то наш вождь — пренепременно.
— Сегодня бы и заглянул.
— Есть о чем поговорить?
— Найдется.
— Ишь ты! Я начинаю волноваться, Овсов!
— И правильно. Зайди, Паша... Познакомлю тебя с одним человеком.
— Твой клиент?
— Можно и так сказать.
— Как звать-величать клиента? — спросил Пафнутьев напористо. Овсов даже представил, как тот придвинул к себе чистый лист бумаги и взял ручку.
— Понятия не имею. я — Не понял? — удивился Пафнутьев. — Ты хочешь познакомить меня с человеком, о котором сам...
— Да, Паша. Да. Зайдешь?
— Дай подумать... Я сейчас большой человек, мне нельзя вот так с бухты-барахты... У меня все по часам расписано... А, знаешь, я прямо сейчас и подъеду. Годится?
— Жду, — и Овсов положил трубку, чтобы Пафнутьев не передумал, не спохватился, не спрятался за какую-нибудь отговорку.
Человек, который знал Пафнутьева раньше, был бы наверно удивлен происшедшими в нем переменами. Следователь, а теперь уже начальник следственного отдела, не стал угодливее, но появилась в нем этакая предупредительность. Начальству стало легче с ним разговаривать, с ним стало менее хлопотно, Пафнутьев сделался понятливее, а дурашливость, позволительная на прежней должности, как-то сама по себе исчезла. Понятия, раньше до него не доходившие, ставившие его в тупик, теперь он схватывал с полуслова. Другими словами, Пафнутьев стал как бы более причесанным, и в прямом смысле слова тоже. Никаких вихров, никаких непокорных локонов за ушами. Это был чиновник хорошего ранга, своевременно посещавший парикмахерскую. Изменился и взгляд у Пафнутьева — появилась в нем легкая утомленность, собеседник сразу понимал, что имеет дело с человеком влиятельным, с широкими обязанностями и полномочиями.
Правда, кое-что осталось в нем и от прежнего Пафнутьева. Роскошный костюм, который ему как-то по случаю устроил давний приятель Халандовский, Пафнутьев надевал нечасто, разве что на совещания у Сысцова, на встречи с жителями города, на свидания с Таней, которая относилась к нему так неровно. У Пафнутьева было такое ощущение, что в этом костюме он просто вынужден был произносить слова торжественные, имеющие значение не только для правопорядка вообще и для судеб государства. Это ощущение осталось у него от первого появления в кабинете Сысцова в прошлом году, когда он так нагло и бесцеремонно изложил сочиненную версию нескольких убийств. Но через некоторое время он понял, что все сошло вовсе не потому, что он такой ловкий да хитрый, вовсе нет. Просто его версия всех устраивала. И ее приняли, благосклонно и снисходительно. Она позволяла оставшимся в живых после той мясорубки сохранить свои позиции.