Бальзам Авиценны
Шрифт:
На прощание генерал пригласил Кутергина на обратном пути погостить у него и пообещал:
– Я дам вам в помощь толкового офицера. И прикажу подготовить письмо к коменданту форта. Получите его завтра в моей канцелярии. А теперь, голубчик, прошу извинить, дела! С превеликой радостью поболтал бы с вами еще, но, как говорится, рад бы в рай, да грехи не пускают.
На другой день капитан получил в канцелярии генерал-губернатора обещанное письмо к коменданту форта и познакомился с выделенным ему в помощь офицером. Им оказался чистенький румяный
– Николай Эрнестович фон Требин, - представился он.
– Вместе со мной к вам прикомандирован один нижний чин.
Держался фон Требин просто: не заискивал перед столичной «штучкой», но и не панибратствовал. О себе он сообщил, что мечтает поступить в Николаевскую инженерную академию и надеется выдержать конкурс.
Родом он из остзейских немцев, учился в Санкт-Петербурге, а служить в Оренбург попросился сам.
– Там, - Николай Эрнестович показал на юго-восток, - Россию ждет великая будущность. Кавказская война, наверное, скоро закончится, а здесь все еще только начинается.
– Да, насчет Кавказской войны вы правы, - кивнул Федор Андреевич.
– Она слишком затянулась.
– Вам доводилось бывать на Кавказе?
– Награжден медалью «За покорение Чечни и Дагестана».
– Значит, бывали в деле?
– Фон Требин еще больше разрумянился, глаза у него загорелись.
– Участвовали в пленении Шамиля?
– Должен вас разочаровать, - улыбнулся Кутергин, видя искреннюю горячность собеседника.
– Этой медалью награждались все участники военных действий против горцев на левом фланге кавказской линии. В деле мне бывать довелось, но в пленении Шамиля и взятии аула Гуниб я не участвовал.
– Все равно, Федор Андреевич, сколько вы уже успели: воевали на Кавказе, закончили Академию Генерального штаба... А мне пока удалось сделать так мало.
Кутергин промолчал. Может быть, счастье фон Требина как раз и заключается в том, что он никогда не лазил по скалам и не продирался с ружьем в руках через страшные леса Чечни, не слышал свиста пуль горцев и не видел, как сверкают их острые кривые шашки. Воевать с мюридами Шамиля совсем несладко! На Кавказе даже для заготовки дров частенько приходилось посылать хорошо вооруженные команды, не говоря уже о рубке леса при прокладывании просек. Недаром некоторые русские полки получали в знак отличия красные отвороты на сапоги, символизирующие битвы по колено в крови! Страшная память для потомков...
Из Оренбурга отправились уже вчетвером: с поручиком прибыл шустрый рябоватый солдат по фамилии Рогожин. Так Кутергин стал начальником маленькой партии.
Офицеры ехали впереди, на бричке. Следом пылила телега с геодезическим инструментом, унтером и солдатом на передке.
С каждым днем становилось все теплее потом стало просто-таки жарко. Слякотный Петербург с пронизьвающими ветрами, снег с дождем, раскисшие российские дороги - все это казалось таким далеким, словно привиделось во сне.
Первое знакомство с фортом вызвало у Федора Андреевича разочарование: он увидел
Встречать прибывших вышел комендант - средних лет армейский капитан с коротко остриженной, густо поседевшей головой.
– Тученков Петр Петрович.
– Комендант поздоровался с приезжими, потом привычным жестом снял фуражку и вытер ее подкладку платком. Лоб Тученкова казался мучнисто-белым по сравнению с загорелым до черноты лицом.
– Отдохните с дороги, а вечером милости прошу отведать.моего хлеба-соли. Дом мой искать не придется: у нас тут все хозяйство курица пешком за день обойдет.
Комендант скромничал: форт оказался не таким уж и маленьким: рота солдат, несколько орудий. У колодца расхаживал часовой, положив на плечо ружье с примкнутым штыком. В конюшне ржали лошади, в хлеву мычали коровы, а по двору прошли несколько русских баб, неся на коромыслах ведра. В углу рылись в куче мусора рябые куры. Видно по всему - русский человек обустраивался здесь всерьез и надолго.
Вечером в доме Тученкова собралось местное общество: сам комендант со своей дородной супругой, несколько гарнизонных офицеров, Кутергин, фон Требин и недавно заглянувшие в форт по делам доктор и священник отец Иоанн.
Федор Андреевичпринес пару бутылок французского коньяка, что вызвало оживление за столом. Угощали бараниной, жареными курами, вкусными лепешками, орехами, водкой и дешевым привозным вином. Поначалу гости чувствовали себя немного скованно, но вскоре освоились. Разговор вертелся вокруг освобождения крестьян и изменения сроков службы.
– Много ли душ отпустили?
– с провинциальной непосредственностью поинтересовался отец Иоанн, подслеповато шурясь на Кутергина и фон Требина.
Федор Андреевич объяснил: его семья никогда крепостных не имела, поскольку он происходил из мелкопоместного служивого дворянства, а Николай Эрнестович отчего-то вспыхнул:
– У нас имение в Лифляндии, но крепостных не было.
Кутергин ловко перевел разговор на другую тему и провозгласил тост за хозяйку дома. Дружно выпили, после чего сама хозяйка, сославшись на заботы, вышла из-за стола. Комендант, на правах хозяина, разрешил мужчинам курить.
– Полагаю, господин капитан, завтра вы нам найдете проводника?
– раскурив от свечки тонкую сигару, спросил фон Требин.
– Я видел во дворе одного азиата, может, он годится? В Оренбурге говорят, что у вас, Петр Петрович, везде свои людишки среди местных киргизцев. <Киргизцами (киргиз-кайсаками) в серединеXIXвека называли казахов. Собственно киргизов называли дикокаменными киргизами>