Балерина
Шрифт:
«Ваше высокопревосходительство! Кажется, нашёл…»
В упоминавшемся уже дневнике Николая есть запись от 23 марта 1890 года: «Поехал в коляске на Елагин остров в конюшню молодых лошадей. Вернулся на новой тройке. Закусывал в восемь часов. Поехали на спектакль в театральное училище. Были небольшие пьесы и балет. Очень хорошо. Ужинал с воспитанницами».
Туманная, согласитесь, связь между пьесой с балетом, трапезой с воспитанницами (после недавней закуски) и фразой «очень хорошо». Впечатление, что наследник престола страдал в ту пору неумеренным каким-то аппетитом.
Секрет,
Исполненная по воле царствующего монарха сверхдоверительная акция обернулась одной из знаменитейших любовных историй нашего времени.
2
Итак, 23 марта 1890 года, пятница. У Мали Кшесинской – выпускной экзамен по хореографии. С утра она в лихорадочном возбуждении: примеряет в спальне под присмотром матушки и сестры костюм, в котором будет танцевать, пробует у зеркала позиции.
– Удобно, Малечка? Как подмышками? Дышится свободно?
Она вскидывает кисти рук.
– Хорошо, как-будто.
– Сделай пробежку… Нет, всё в порядке. Можешь снимать…
Господи, как медленно тянется время! С ума сойти! Через несколько часов ей предстоит выступить… страшно подумать! – перед государем и членами царской семьи. Его Величество, по сообщению министерства двора, выразили желание лично напутствовать на пороге самостоятельной жизни молодое пополнение русской сцены. Есть предположение, что высокие гости останутся на ужин с выпускниками. От одной мысли об этом холодеет душа…
Она бродит бесцельно по комнатам, садится к роялю. «Ми-фа-соль-ля-си… – раздаётся в тишине гостиной, – «ля-соль-фа-си…».
Мелодия, не покидающая её ни ни час, которую она слышит даже во сне. С того незабываемого вечера в Мариинке, на котором Цукки исполнила в дивертисменте вместе с Павлом Андреевичем Гердтом па-де-де из «Тщетной предосторожности».
Какой это был танец! Публика неистовствовала, кричала от восторга, Цукки вызывали семнадцать раз. На глазах у отбивавших ладони балетоманов она расцеловала партнёра, о чём поведали наутро аршинными заголовками все без исключения газеты: ничего подобного на российской сцене доселе не видели.
За кулисами она была представлена вместе с другими выпускницами, танцевавшими в кордебалете, великолепной итальянке («Цукки видела моё обожание, – вспоминала она, – и у меня долго хранился в банке со спиртом подаренный ею цветок, который потом пришлось оставить в России…»). Возвращаясь счастливая домой, она напевала мотив итальянской канцонетты «Стелла конфидента», под которую танцевала Цукки: «Ми-фа-соль-ля-си! Ля-соль-фа-си!…»
– Хороша песня! – обернулся к ней с козел закутанный в тулуп кучер Николай, похожий на снежную бабу. – Лошади до чего бегут споро…
– А?.. – не до конца расслышала она в свисте ветра, и тотчас внезапная мысль подобно вспышке молнии пронеслась у неё в голове: «Вот же он, мой выпускной танец! Как я раньше не подумала?»
То было воистину счастливое озарение! Парный танец на музыку прелестной канцонетты чрезвычайно ей подходил – с этим согласилось
Несколько недель они до изнеможения репетировали вдвоём – и в школе и у неё дома. Серёжа вёл себя по-рыцарски: откликался на любую просьбу – продлевал поддержки, помогал при вращениях добавочным «посылом», не реагировал на обидные замечания. Однажды, правда, сорвался: вырвал запальчиво руку, обозвал строптивой дурой, пулей вылетел за дверь – в одной сорочке.
Она присела разгорячённая в кресло, фыркнула презрительно: «Пофордыбачься, пофордыбачься! Всё равно никуда не денешься!»
За окнами висел жёлтый, клочьями, туман. Сын письмоводителя Серёжа Рахманов не имел ни собственного экипажа, ни денег на извозчика, чтобы добраться домой на Васильевский: отвозил его после репетиций Николай. Через несколько минут с синим как у утопленника лицом, лязгая зубами, он появился на пороге.
– Продолжим? – невинным голосом произнесла она.
… – Ты здесь, Малюша?
Вздрогнув, она захлопывает крышку рояля. Батюшка в рабочей своей блузе…
– Пойди приляг у себя, – он целует её в лоб. – Расслабься, ясно? Тебе это сейчас необходимо. Иди, детка…
Он уходит торопливым шагом – выпить в перерыве между занятиями в репетиторской чашку крепко заваренного чая с пирожком.
Лёжа на кушетке и глядя неподвижно в потолок, она улавливает идущий из глубины дома ароматный запах сдобы, сглатывает судорожно слюну. Вот что ей сейчас хочется больше всего на свете: сьесть целиком без остатка большой кусок пирога с капустой.
Увы! Искусство, как любит повторять Кристиан Иванович, требует жертв.
В здании на Театральной – дым коромыслом, суета, мельтешение лиц. Торопятся куда-то декораторы, швеи, осветители, стучат молотки рабочих на сцене учебного театра. На этажах всё сияет и блестит: свежепомытые окна, масляные стены, натёртый паркет с алой дорожкой посредине. Хлопают поминутно двери кабинетов, носятся по лестницам педагоги. Вот появился на пороге своей приёмной осунувшийся Иван Александрович Всеволожский, сопровождаемый чиновниками канцелярии, остановился, выслушивая чей-то доклад.
Она стоит с картонной коробкой в руках в проходе, не решается пройти …
– Иван Александрович, готово! – подлетает к директору бессменная училищная инспектрисса Варвара Ивановна.
– Да, да, иду… Господа, – оборачивается он к окружающим, – полтора часа меня нет… После, после! Я глух и нем!..
Они неожиданно сталкиваются взглядами.
– Мадмуазель Кшесинская!
Всеволожский манит её жестом руки. Толпа вокруг него мигом расступается. Он сам идёт ей навстречу… что-то малопонятное – она с ним не знакома, видела только несколько раз мельком на расстоянии. Ей крайне не по себе…