Балаустион
Шрифт:
— А эти негодяи илоты? — Галиарт вошел в раж. — Прикидываются бедными угнетенными невольниками, а на самом деле илот — это хитрое и неблагодарное животное. Упрямый, как осел, ленивый, как собака, и прожорливый, как крокодил. И тронуть их не смей: огрызаются, хмурятся, того и гляди — бунтовать начнут.
Тут уже Леонтиск расхохотался во все горло. В Спарте каждый знал, что нет существа более тихого и покорного, чем илот. История хранила рассказы о великих восстаниях этих лакедемонских государственных рабов, однако то ли нынешние илоты выродились, то ли играли роль какие-то другие обстоятельства, но в
Отсмеявшись, Леонтиск задал, наконец, вопрос, вертевшийся у него на языке с самого начала:
— Как наш?
Галиарту не нужно было объяснять, о ком идет речь.
— О-о, чувствует себя прекрасно! На днях задвинул такую речугу в народном собрании — закачаешься!
— Вот как? О чем говорил?
— Начал с общих рассуждений о готовящемся договоре с ахейцами, продолжил восхвалением истинных лакедемонских добродетелей, а закончил, как обычно, заявлением о незаконности изгнания отца. И как говорил! Треть собрания провожала его до дома, представляешь?
— А что Агиады?
— Леотихид чуть от злости не лопнул. Агесилай на вид оставался спокойным, даже произнес похвалу Пирру, довольно путаную, типа: именно такой должна быть верность сыновей родителям, пусть даже недостойным, однако верность государству должна быть превыше всего. Впрочем, говорил царь не слишком красноречиво и такого внимания, как наш царевич, и близко не добился.
Леонтиск удовлетворенно кивнул и, вспомнив, что ему нужно торопиться, произнес:
— Ладно, бывай, Галиарт. Поболтал бы с тобой еще, но командир ждет. Еще увидимся. Приглядывай за своими илотами, не поворачивайся спиной!
— Пока! — вскинул руку Галиарт. И уже вдогонку прокричал:
— Ты сам-то как? Как Афины?
— Замечательно! — от прыжка в седло ребро отозвалось резкой болью, и Леонтиск с трудом скрыл гримасу натянутой улыбкой. — Повеселился на славу!
Подковы вновь застучали по каменному ложу дороги.
К полудню слева горизонт закрыла громада горы Менелая, прикрывающей Спарту от восточных ветров. Леонтиску был известен здесь каждый куст, каждая ложбина в массивном теле горы, каждая трещина в цоколе старого, с трех сторон окруженного лесом, святилища легендарного спартанского царя. Он возвращался в город, ставший ему родным!
Проехав сквозь одноэтажное убожество Терапны — предместья, населенного беднейшими из мастеровых, путники подъехали к серо-стальной ленте Эврота. За рекой храмом Ликурга начинались кривые улочки Киносуры, одного из трех районов, или, как здесь говорили, поселков , составлявших собственно Спарту. Никакой обводной стены вокруг города не было — спартанцы говорили, что их город защищают люди, а не стены. Городскими воротами с восточной стороны, откуда приближались афиняне и их провожатый, Спарте служил древний мост, именуемый Бабикой. Въезд в город обозначался стоящими по разные стороны моста харчевней и одноэтажной караулкой. Из ее двери торопливо вышел навстречу десятник стражи, седой воин с цепким взглядом.
— Откуда вы, чужеземцы, и с какой целью прибыли в славный город Спарту? — это была ритуальная формула, но использовалась она только в отношении прибывающих в
— Открой глаза пошире, командир: на последних состязаниях в кулачном бою я хорошенько надрал задницу старшему из твоих сыновей. Вспомнил, старый?
— Афиненок, — скривился, словно брезгуя, караульный.
— Вообще-то меня зовут Леонтиск, я «спутник» царевича Пирра…
— Какого там царевича! Выродка жалкого изгнанника, ты хотел сказать! — зло усмехнулся солдат.
«О-о, да мы приверженцы Агиадов!» — подумал про себя Леонтиск, а вслух сказал:
— Говори, как тебе хочется, декадарх, но когда царь Павсаний вернется в город, я найду тебя и попрошу повторить эти слова перед ним.
Старый служака усмехнулся, но почел за лучшее сбавить тон и переменить тему.
— Это кто с тобой? — спросил он, подозрительно уставившись на терпеливо державшегося позади Эвполида.
— Мой товарищ из Афин, — кусая губы от бешенства, ответил Леонтиск. Ему хотелось открутить стражнику голову на месте. — Прибыл в Спарту с важной миссией.
— Это с какой же? — хитро блеснул глазками солдат.
— Не твоего ума дело, служивый, — поспешил разочаровать его молодой воин. — Клянусь Меднодомной, в первый раз встречаю такого любопытного караульного.
— Ты сперва сопли подбери, а потом будешь мне указывать, — ощетинился служивый. Роясь в складках одежды, он пробормотал:
— Проклятые афиняне! Наводнили город, да еще дружков с собой тащат!
Леонтиск сдержался, призвав на помощь все свои силы.
— Какое имя носит иноземец? — сделав официальный вид, вопросил десятник, отбормотавшись и найдя наконец дощечку для письма.
— Пилон, сын Дидима, — выпалил Леонтиск, мгновенно смекнув, что истинное имя своего спутника раскрывать не стоит. Мало ли кто потом читает эти дощечки! Любой из соглядатаев «альянс а» может донести в Афины, и Терамену будет нелегко ответить на вопрос, почему это его сын сбежал в Спарту. — Мы можем, наконец, войти?
— Можете, — нехотя уронил стражник, пряча дощечку и стилос обратно под кожаный панцирь. — Проходите, и да пребудет с вами благословение богов-покровителей. Город гоплитов приветствует вас, чужеземцы.
— Тьфу на тебя, маразматик старый, — сквозь зубы процедил Леонтиск. И уже громче воскликнул:
— Эй, малый! Забирай лошадей, дальше мы пойдем пешком.
Афиняне спешились, и солдат, за время путешествия из Левки не проронивший ни слова, так же молча принял поводья коней, развернулся и неспешно поехал обратно. Леонтиск и Эвполид, смерив караульного убийственными взглядами, ступили на древний мост, прошли по нему — и оказались в Спарте. От моста брала начало улица, носившая громкое название Морская. По обе ее стороны стояли похожие друг на друга особняки граждан, окруженные разномастными лачугами рабов и хозяйственными постройками. Зелени было куда больше, чем в Афинах, здания едва виднелись за стеной многолетних платанов и олеандров. Едва ли не в каждом дворе свободно разгуливала скотина — козы, овцы и свиньи. Когда удивленный Эвполид спросил об этом у Леонтиска, тот пожал плечами.