Балаустион
Шрифт:
Конечно, мальчишки с восторгом согласились, уже предвкушая, как они будут щеголять перед товарищами новыми боевыми приемами. Тогда Критий не обратил особого внимания на грусть в глазах отца. Ее заметил Лисимед и высказал предположение, что, наверное, мастер очень дорого запросил с отца за это обучение, и тот, добрая душа, желая сделать приятное сыновьям, сделал серьезное кровопускание семейной казне. Молодость эгоистична, и мальчишки не нашли в себе сил отказаться от такой возможности. В тот же день молчаливый человек пришел в дом и отвез их в закрытой повозке в какую-то загородную усадьбу.
Там все было, как и предупреждал отец: высокий
Спустя двадцать дней за ними приехали, забрав без всякого предварительного предупреждения прямо с тренировки. Снова была закрытая со всех сторон повозка и возничий, еще менее словоохотливый, чем их учитель. Доставив мальчишек домой, он тут же уехал прочь. Это случилось шесть дней назад, и дома уже все было так, как сейчас: «белые плащи» у ворот и во дворе, заплаканная мать и вернувшийся из поездки отец с наполненными безысходностью глазами. Выходить из дому им сразу категорически запретили, и лишь этим вечером Лисимед, поманив Крития в чулан, рассказал, что выяснил через Макина, раба, который ходил на рынок, что царь Павсаний умер, и в городе говорят, что в смерти виноват его сын, царевич Пирр.
Критий сразу догадался, что именно в этом кроется странная перемена в поведении отца. Они с братом проговорили весь вечер, стоя самые различные догадки, но за недостатком сведений так ни к чему и не пришли. И вот Лисимед посапывает под одеялом, а он, Критий, все никак не может сомкнуть глаз.
Что же произошло?
Снаружи послышался шум, долетели голоса солдат, стоявших в карауле у ворот, затем заскрипела калитка. Критий встрепенулся. Посетители, в такое время? Он был уверен, что уже глубоко заполночь.
Спрыгнув с подоконника, мальчишка шмыгнул к двери, осторожно приоткрыл ее и бесшумно, как мышь – по привычке, полученной в агеле – выскользнул в коридор. Верхний этаж дома, где находились комнаты управляющего, большинства рабов и их с Лисимедом спальня, спал. Критий осторожно прокрался к лестнице и прислушался. Внизу раздался шум шагов, затем послышались мужские голоса. Один принадлежал отцу, другой был Критию незнаком. Отец и его посетитель находились в библиотеке. Снедаемый, с одной стороны, угрызениями совести, а с другой – желанием разгадать повисшую над домом тайну (а в том, что ночной визит напрямую к ней относится, Критий не сомневался), «волчонок» так же на цыпочках вернулся в свою комнату, достал из-под матраса тонкий загнутый гвоздь и, снова вернувшись в коридор, без труда справился с замком одной из кладовых. Она находилась прямо над библиотекой и, если прижаться ухом к полу, можно было четко слышать все, о чем говорят внизу. Факт, проверенный неоднократно.
Справившись с последними колебаниями – в конце концов, он имеет право знать, раз это касается его семьи – Критий упал на живот и приложил ухо к припорошенным мукой доскам пола. Первая же услышанная фраза вызвала у него учащенное сердцебиение.
– Один из охранников предупредил меня о твоем визите, элименарх Леотихид, – это был голос отца. – Я не ложился и готов выслушать тебя.
Леотихид Агиад!!! Всякому приверженцу Эврипонтидов – а принадлежность к той или иной партии определялась уже в агеле,
– То есть «говори, что тебе надо, и иди прочь», я тебя правильно понял, господин лафиропол?
– Не думаю, что ты посетил меня, чтобы поупражняться в красноречии, элименарх.
– Ну почему же, и это тоже, – насмешливый голос Леотихида звучал в ушах Крития непередаваемо гнусно. – Но главная моя цель – напомнить, что мы ждем от тебя безукоризненного соблюдения условий нашего соглашения.
«Соглашения»? Критий почувствовал, что его бросило в жар.
– Вы… – голос Эпименида дрожал. – Вы принудили меня к ужаснейшему злодеянию. Вы лишили меня чести, самоуважения, друзей. Вы разрушили мой мир, вынули из меня душу. Что еще вам нужно? Я… ненавижу себя, мне… противен каждый день, каждый час жизни, которую я не заслужил…
– Клянусь Аресом, не понимаю тебя, господин лафиропол: ты прекрасно справился со своей миссией, и Павсаний, да будет ему покойно в мире теней, благополучно скончался, как это и предполагал наш договор. Однако отношение к жизни – это твое личное дело, и ты волен делать с ней все, что заблагорассудится. Но – только после того, как ты исполнишь оговоренные обязательства. Мы свои соблюдаем честно: ведь тебе вернули сыновей сразу по возвращению в город, не так ли?
Двенадцатилетний мальчишка, лежавший на полу этажом выше, скорчился и оцепенел, раздавленный ужасом обрушившейся на него правды.
– А что вы сможете сделать, если я решусь… если я прямо сейчас пойду и повисну в петле? – глухо, с надрывом спросил Эпименид. – Что? Или брошусь на меч? Что вы сделаете? Спуститесь в царство мертвых, чтобы призвать меня к ответу?
– Нет, отправлю за тобой твоих дорогих деток, – легко ответил Леотихид. – Будь уверен, господин лафиропол, я сделаю это, клянусь всеми богами и жизнью дорогих мне людей. Так что если у тебя хватит глупости – и трусости – лишить себя жизни, не торопись переправляться через Стикс, подожди немного, несколько часов. Родственники обязательно к тебе присоединятся, и вы сможете идти в царство теней вместе. Быть может, Харон даже сделает вам скидку на переправе, за группу.
Долгая, тяжелая пауза.
– Вспомни, ради чего ты пошел на предательство, несчастный Эпименид, – мягко продолжал Леотихид. – Ради жизни сыновей. Так не делай теперь этой жертвы напрасной, не усугубляй вины. Ты, чего уж кривить душой, человек конченный. Твои демоны сожрут тебя – рано или поздно. Но не забирай в могилу из-за своей слабохарактерности двух пацанов и молодую девчонку, им-то еще жить и жить. Исполни обещание, выступи на суде против Эврипонтида, а потом, если тебе так угодно, своди счеты с жизнью. Клянусь, что ни твои дети, ни жена не будут нуждаться до конца своих дней и не будут знать обиды со стороны дома Агиадов. Они нам не нужны.
Снова молчание.
– Ну же, выбирай, старик, – в голосе Леотихида зазвучало раздражение. – Твои собственные дети или сын Павсания. И не забудь, что ты уже прошел половину пути!
Слезы, обжигая Критию глаза, стекали по его скулам и капали на пол. Больше он не мог слушать.
С трудом поднявшись, он сел. Лицо его горело, в ушах шумело море. С минуту «волчонок» широко открытыми глазами смотрел в темноту, потом встал на ноги и, шатаясь, словно пьяный, заковылял прочь из кладовой, к дверям своей спальни. Он больше не скрывал звука шагов.