Бакалавр

Волошина Анна

Будучи в прямом генетическом родстве с кошачьими, Лана Дитц полагала наглость не вторым счастьем, а прямо-таки первым. Но только в том случае, если это была её собственная наглость. Терпеть по отношению к себе чужую она настроена не была. И немедленно по прилёте домой проделала всё необходимое, чтобы довести свою точку зрения до Солджера в частности и русских вообще.

В небольшой двухместной каюте, которую Тим Стефанидес выделил временным союзникам под личное пространство, было тесно, а ещё — шумно. Кто знает, как уж там сложится дальше, а потому четверо из пяти присутствующих отдыхали по полной программе. Программа, правда, была не слишком

обширной — о спиртном, к примеру, речи не шло, да и не могло идти по определению. Но давно сработавшейся команде оно и не требовалось, и веселье било фонтаном.

Только в санитарном блоке, который занял связист, было тихо. Тихо — до поры до времени. Сидящий у развернутого дисплея Махров вытаращил глаза, восторженно присвистнул и бросил, не поворачивая головы:

— Глебыч! А ну-ка, подь сюда! Тебе понравится!

Разумеется, подошёл не только Озеров: за спиной связиста немедленно столпились все четверо. Надо же было посмотреть, что заставило обычно невозмутимого и, кстати, весьма бережливого [1] Махрова нарушить свои же собственные правила? Вернее, столпились двое — остальным пришлось довольствоваться вытянутыми шеями. Недоумевая, как счастливчики, сориентировавшиеся первыми, умудрились протиснуться в крохотный закуток.

1

«Не свисти — денег не будет!» Русская поговорка (здесь и далее — примечания автора)

— Ты ж моя умница! — почти растроганно пробормотала Татьяна Кривич, галантно пропущенная вперёд по причине невеликого роста.

Злые языки — а такие находятся везде и всегда — поговаривали, что эта приятная во всех отношениях дама ценит не только женский ум, но и женскую красоту. Однако языкам приходилось быть предельно осторожными. Если, разумеется, их владельцы и дальше хотели пользоваться ими. Трудно пользоваться вырванным языком, не так ли?

В команде майора Солдатова принято было считать, что сами они друг о друге могут думать и говорить всё, что угодно. Но что позволено кесарю — не позволено слесарю. И потому посторонних болтунов не жаловали. Да так, что те предпочитали держаться на расстоянии, почтительном по любым меркам.

— Да уж, — вздохнул Озеров, после нарочитого воя запуская пятерню в непослушную шевелюру. — Стиль есть стиль. Если он есть. Но тут стиля явно выше крыши. Умная, стерва.

— Кто именно? — донеслось от дверей.

— Твоя рыжая подруга, шеф! — отозвался Махров, всё так же не поворачивая головы. — Она сняла одежду…

— Я заметил, — пробормотал Солдатов, приближаясь и из-за раздавшихся подчинённых глядя на дисплей. На дисплее в замедленном темпе двигалось изображение, которое получается, когда кто-то — в данном случае Лана Дитц — прокручивает вокруг себя саронг с налепленной на него камерой. Тело, которое прекратил скрывать снятый саронг, с точки зрения любого нормального мужчины вполне заслуживало того, чтобы на него посмотреть. А еще лучше…

— … и выбросила в утилизатор, — с несколько преувеличенным вздохом закончил связист.

— Не удивлен.

— А зачем ты камеру-то на неё нацепил? Думал, не выпасет?

— Да, пожалуй, от отчаяния. Я её прокачивал минут сорок…

— И каков результат? — Махров имел право обращаться к командиру в любом его, командира, настроении. И сейчас пользовался этим на полную катушку.

— Никакого, — устало буркнул майор, плюхаясь на нижнюю

из двух узких коек. — Я так и не смог подобрать вопрос, на который она не смогла бы ответить или не захотела бы отвечать. И, насколько я могу судить, не соврала — впрямую — тоже ни разу. А умолчание не враньё.

— И что тебя не устраивает? — удивилась Таня.

— Это очень плохо. То ли я разучился задавать вопросы, то ли она навострилась давать ответы. И то и другое не слишком весело. Допустим, она ничего не боится, ничего не скрывает… сама по себе или по приказу командования… но что-то же должно быть за пазухой, нет? Всенепременно должно. И я это «что-то» либо не нашёл, либо не сумел качественно прихватить. Прискорбно. Для вас — вдвойне, потому что если я выбываю из строя, командование группой переходит к первому лейтенанту Дитц.

— А если она просто человек, готовый к сотрудничеству? — поинтересовался до сих пор молчавший Михаил Лавров, одинаково ловко управлявшийся и с десантным ножом, и с хирургическим скальпелем. В команде Солдатова узких специалистов не держали.

— Да не дай Бог! — ужаснулся Солдатов. — С людьми, готовыми к сотрудничеству, совершенно невозможно работать!

Старт прошёл точно в назначенное Ланой время. Правда, всё, что она успела сделать, взбежав по слипу за пять минут до него — сесть и пристегнуться. Но это были детали, хотя одну из них и следовало уладить прямо сейчас. Поэтому стоило яхте лечь на курс, как по трансляции было передано приглашение пассажирам собраться в кают-кампании.

Помещение, разумеется, не было рассчитано на двенадцать человек, но это было всё-таки лучше, чем, скажем, двадцать. Лана оценила щепетильность Солджера: он взял с собой столько же людей, сколько было в её собственном распоряжении. А ведь мог бы и всех захватить, и хрен бы она что сделала.

Заметная часть русской команды осталась в кампусе, продолжая расследование на месте. Неплохое и совсем нелишнее решение. Лана, разумеется, тоже втихомолку подключила к операции парочку известных ей проныр. Но она отдавала себе отчет в том, что одно дело — пронырливость как таковая, и совсем другое — пронырливость, за которой стоит ни много ни мало — русская контрразведка. Это она ценила тоже.

Зато кое-что другое она ценить совершенно не собиралась. А потому, стоило командиру переступить порог, она демонстративно щёлкнула себя по левой ключице, сбивая то ли невидимую, то ли несуществующую пылинку. И состроила вопросительную физиономию.

В ответ Солджер звонко шлёпнул себя раскрытой ладонью по плечу, обозначая погон. Служба, мол. Лана согласно кивнула: эта конкретная мотивация «горгоне» была понятна. Хотя и не слишком радовала. Но увы: единственное, что ей оставалось за неимением вариантов, это расслабиться и попытаться получить удовольствие.

Следовало переходить к конструктиву.

— Пока стартовали, я перекинулась парой слов с Хосе Моралесом, которого сосватал мне наш друг Шерман. Старик ждёт на связи. Предупреждаю, леди и джентльмены, дедок с таким прибабахом, что даже я малость растерялась. Но то, что он говорит… Радар, дисплей!

Примерно полчаса спустя от говорливого сеньора Моралеса удалось, наконец, отвязаться. Пусть и в первом приближении — на прощание он выдал что-то невнятное о скорой личной встрече. Однако информация, которой он поделился с благодарной (и, видимо, нечасто перепадавшей ему) аудиторией давала почву если не для анализа, то хотя бы для допущений. И они посыпались, как орехи из прорванного пакета.