Бахтарма
Шрифт:
Данька в тишине и одиночестве заснул. Растолкала, дала яблоко. Зажгли четыре свечи на ханукие и пошли домой. Шли мокрой печальной улицей, мимо закрытых магазинов. Данька все выворачивал шею, заглядывал искательно в лицо. Не выдержал, спросил: а пончик будет? Выждав правильного момента, – десять шагов до пекарни, не раньше! – Юлька сунула руку в карман и испугалась: пусто. Улыбнулась сыну жалко, но он не заметил: высунув кончик языка, вытягивал красную бумажку из бокового карманчика Юлиного рюкзака. Счастливый, поскакал к подносам, и Юля за ним, поглаживая пальцами надорванный
Пятый день праздника: никто не звонит. Приоткрыла решетку, встала у входа, кивала прохожим. В голове крутилось: «Цигель-цигель, ай лю-лю!» Ничего. Никому не нужны книги. По улице медленно проехала машина с музыкой и горящим девятисвечником. Выбежали с Данькой проводить, но быстро надоело. Двадцатку нашли у Даньки в сапоге, он ужасно хохотал. Заметили, что восьмерка как-то побледнела, не светится. Просто желтая.
На шестой день Юля сама позвонила Константину Иосифовичу. Гудок за гудком, нет ответа.
Укрыв спящего в кресле Даньку куртками, выскочила покурить.
Из магазинчика через дорогу доносился громкий хохот. Там, в узком, ярко освещенном закутке, бликовали на полках бутылки, крутилась и прыгала на экране реклама лотереи. Хозяин магазина курил трубку, и вишневый табачный дымок мягко прокрадывался под темными кронами старых деревьев, дразнил, как дразнит мягкий отсвет торшера на коже дивана и коньячный янтарь в пузатом бокале.
«Конечно, эти-то открыты! – думала она с острой завистливой досадой. – Книги кому нужны, а без соленых семечек и тотализатора разве ж можно прожить: жизненно необходимы! У него и так денег полно…»
Чужие деньги лежали в узком ящике в стойке, в коробочке с нарисованной на крышке машинкой для самокруток. Юля чувствовала, как мягко распирают картонную крышку изнутри сложенные пополам банкноты, а между третьей и четвертой сверху бумажками распластались несколько табачных крошек.
Широкоплечий бугай в потертом шлеме вышел из магазинчика, опустил в мотоциклетный багажник звякнувший пакет и с ревом умчался. Уставившись в пол, не рассуждая, она протянула руку, и голубая двухсотка скользнула в ладонь. Нырнув обратно в книжный, сдула табачные крошки, вложила деньги в кассу и долго рылась на полках, подбирая получше и подешевле. «Гордость и предубеждение», «Шерлок Холмс», «Голем», «Тринадцатая сказка». Заготовила фразу: «В это нелегкое время примите подарок от магазина «Зеленая дверь»!» Книги раздарила быстро: красивая старуха, неторопливо бредущая за дрожащей собачонкой, пугливая пара пенсионеров, высокая тонкая девушка, которая долго не могла сообразить, о чем речь, и благожелательный хипстер, обещавший непременно прийти в магазин, как только, так сразу. Пока рассыпались друг перед другом в любезностях, выполз на улицу заспанный Данька, прижался к маминому боку.
«Никогда уже не будут чистыми».
Юля украдкой все вытирала ладони о джинсы.
Вечером включили елочные гирлянды, шесть свечей и служку на ханукие, а подсветку погасили совсем. Полюбовались сквозь решетку на витрину, таинственно и разноцветно мерцающую, подобно сундуку с сокровищами. На небе выглянули звезды, пронзительно ясные в холодной
– Здравствуй, Юленька, как, что? Домой идете? Сигнализацию включила? Молодец. А скажи… магазин ведь закрыт? Точно? Ну… ладно. Слушай, Юль, тут такое дело: договорился кое с кем, будем на подхвате у kniga.il. У них сайт раскручен, а с поставками пролет вышел. Завтра сделай вот что…
Константин Иосифович долго еще расписывал в деталях, что надо сделать, и когда он подъедет, и что упаковать с утра. Голос был бодрым. Данька, сопя, тем временем обшарил Юлькины карманы, поискал в сапогах, заглянул в рюкзак – и нашел-таки двадцатку, удивительным образом прилипшую к Юлиной спине.
На седьмой день Данька доделал паззл. Промазали клеем, решили повесить дома. Юлька домыла витрину, кассу, книжные стеллажи; закончила расставлять по жанрам, алфавиту и авторам книги. Упаковала на доставку десять посылок, четыре они с Данькой доставили сами недалеко, а шесть забрал Константин Иосифович. Он пришел бодрый, громкоголосый, принес три порции фалафеля – на всех! Виски у него были белые, но пальцы больше не дрожали, крепкие стали пальцы, молодые. Из магазина напротив снова тянуло табачным дымком.
Двадцатку нашли в кошельке и сильно удивились, что там.
На восьмой день упаковывали и разносили. Вечером зажгли все свечи и долго смотрели, как ханукия горит под мерцающей елкой. Сбегали на площадь, посмотреть, как рвутся к черному небу языки огня, как шипит газ, как поет и качается человек в черном костюме.
Двадцатка сама толкнулась в ладонь у самых дверей пекарни. Выбрали пончики с шоколадом, по девять каждый. Юлька протянула банкноту, и, пока продавец набирал два шекеля сдачи, увидала, как исчез последний бледный желтый штрих.
– Знаешь, – сказала она Даньке, – это была все-таки восьмерка.
Но он не слушал.
В дверь постучали, когда оба чистили зубы, толкаясь над крошечной раковиной. В испуге переглянулись – гостей у них не бывало. Паровозиком поскакали открывать: Юля впереди, поспешно вытирая руки, Данька за ней хвостиком, схватившись за мамину пижаму. В дверях стояла хозяйка дома.
– Вечер добрый, с праздничком! А я тут вентиляцию в подвале чистила, глянь – шарик, вот, не ваш ли будет?
Снова полило за окном, поднялся ветер, заскребли ветки по стенам.
Скорей залезли в постель читать, но Данька не слушал, баюкая бакуган. Осторожно отжимал крылья – и драконьи головки выскакивали, покачиваясь, и клевали розовые теплые пальцы. Сжимал кулак – и шар сворачивался, согреваясь, живой и любимый.
Юля опустила книгу и вгляделась в свои ладони: твердые маленькие мозоли, кожа суховата, ногти обгрызены. Руки как руки. Грех так не разглядишь, может быть, он под кожей?
– Мам, читай.
Вздохнула, перелистнула страницу. Ну, не разглядишь так не разглядишь. Мир изобильный, подвластный, лежал за стенами дома, защищенный только ее выбором. Защищенный надеждой и чудом.