Бахчи-Эль
Шрифт:
Вдруг Минька почувствовал — кто-то с улицы нажимает на калитку.
— Отодвинь запор! — узнал он голос Прокопенко.
Минька отодвинул. Калитка поддалась. На нее давили Прокопенко, Гриша и Ватя.
Минька отпрянул к забору, и вода через открытую калитку волной хлынула мимо него вниз по ложбине.
— В такой ливень калитка должна быть настежь, — сказал Прокопенко, когда вода совсем сошла со двора и Минька смог выйти на улицу. — Это Фимка углядел, что у вас наводнение.
— Фимка бесстрашный, — сказал
Дождь затихал. Тучи разгрузились, посветлели. Опал туман. В окне опять был виден Фимка. Гриша и машинист Прокопенко ушли по домам. Минька и Ватя остались вдвоем.
— Эти из города шли! — заговорил возбужденно Ватя. — Дождь лупит, а они идут. Им выгодно — все попрятались, никто не заметит. Опять какое-то барахло к предводителю тащили.
— Айда на кладбище! — предложил Минька.
Дождь все сбавлял и сбавлял, пока не превратился в редкий сеянец. Засветились промытые листья тополей, будто в сетях колотилась мелкая рыбешка. Очистилась от копоти и пыли черепица на крышах. С Цыплячьих Горок спустился растревоженный дождем запах лаванды.
Минька и Ватя по скользкой, заплывшей грязью дороге поднялись к церкви. Вода прорыла глубокие борозды, кое-где сорвала кусты, вывернула дерн, притащила с кладбища несколько крестов.
Возле церкви было пусто. На звоннице, на ободьях и колесах, сидели продрогшие вороны.
Ребята прошли на кладбище незамеченными. Соблюдая осторожность, подобрались к предводительскому склепу. Стены склепа напитались водой, почернели. На дверцах висел замок.
Ватя заглянул в щель между дверцами. Темень — никого и ничего.
— И следов никаких, — тихо сказал Минька. — Ты, наверное, обманулся. То были не они.
– Нет, они, — упорствовал Ватя. — Не мог я обмануться.
Ребята начали обходить склеп, искать следы.
Неожиданно Минька сделал знак — не шуми! — присел на корточки возле отдушины. Ватя опустился рядом.
Из склепа через отдушину доносились негромкие голоса. Разговаривали двое.
— Зря ждем.
— Не гунди.
— А ты уверен, что придет?
— Уверен. Сегодня она выходная. Кеца записку передаст: вроде Борис ей свидание здесь назначил.
— А вдруг донесет?
— Не донесет, чего кукуешь! Если откажется, получит бубнового валета. Тогда и уйдем к Черной речке. Там кое-кто из наших должен быть. Иди сними замок, выгляни ее.
— Курлат-Саккал... — прошептал Минька.
— Это он Любу убить хочет! — вскочил Ватя. — Борисом ее заманивает. Ближе всех Ульян и Игнашка. Надо им сказать.
— Нет! — вскочил и Минька. — Может, это общая банда. Да и что они, хромые, против Курлат-Саккала сделают!
— А Кеца-то, Кеца!
— Бежим, предупредим Любу.
Ребята, пригибаясь, побежали среди могил.
У Минька стиснулось сердце. Он боялся оглянуться.
Добежали до церкви. Остановились. Спрятались
— Минька, ведь они удерут.
— Не удерут. Ты карауль Любу, а я побегу к Борису. От него не удерут.
— Ладно, беги! Только ты скорее!
В проходной завода, когда Минька потребовал, чтобы немедленно вызвали Бориса, даже не расспрашивали для чего. По Минькиному беспокойному лицу было понятно, что Борис Миньке совершенно необходим.
Борис поспешно вышел в рабочей тужурке, обтирая тряпкой запачканные смазкой руки.
— Ты что? С бабушкой что-нибудь?
— Нет, не с бабушкой.
И Минька, сбиваясь, захлебываясь, рассказал Борису о кладбище, о Курлат-Саккале, о Любе.
Борис попробовал по телефону дозвониться в милицию, но не дозвонился. Тогда попросил дежурного вахтера передать в цех мастеру, что ему нужно отлучиться, а Миньке приказал:
— Беги в милицию.
— А ты, Борис?
— Я на кладбище.
Когда Борис подбежал к кладбищу, навстречу ему из-за деревьев вышел Ватя. Борис спросил:
— Любу видел?
— Нет. Вдруг тропинкой прошла, а? Где стена проломана.
— Тропинкой... — Борис внешне был спокоен. — Оставайся здесь и на всякий случай жди ее.
К предводительскому склепу Борис направился не по главной аллее, чтобы не спугнуть бандитов, а в обход через могилы.
Еще издали возле склепа заметил двоих людей — один стоял, другой наклонился. Тот, который наклонился, был Курлат-Саккал. На земле у его ног кто-то лежал. «Люба!» — узнал Борис по платью.
Он метнулся к склепу, ломая кусты сирени. Курлат-Саккал услышал треск веток.
— А-а, вот так встреча! — сказал он, отступая и что-то поправляя в волосах, которые были перетянуты тонкой тесьмой.
Напарник Курлат-Саккала, заросший, скуластый цыган, тоже отступил.
Борис подбежал к Любе, взял ее голову, приподнял. Глаза закрыты. На ресницах — холодные капли дождя. На щеке — влажные комочки земли, обрывки травинок. Люба была убита в висок ударом кастета.
Борис вскочил, но тут же Курлат-Саккал нанес ему удар головой. Он метил в лицо, но Борис увернулся, и удар пришелся в плечо. В волосах Курлат-Саккала, под тесьмой, был спрятан обломок ножа.
Тужурка у Бориса окрасилась кровью. Он ухватил Курлат-Саккала за руки, рванул к себе.
На Бориса сзади навалился цыган, но Борис стряхнул его.
Со стороны церкви донесся шум мотоциклетных моторов: приехал наряд милиции.
Цыган кинулся бежать.
— Куда? — прохрипел Курлат-Саккал. — Бросаешь? Убью!
Цыган остановился. Склеп оцепляла милиция. Борис с такой силой сжал Курлат-Саккала, что у того на лице посинели, вспухли вены.
По аллее спешили Минька, Ватя, спешили милиционеры и санитар. Цыгана схватили.