Бабушки (сборник)

Лессинг Дорис Мэй

— Ну, милая моя, что же ты тут делаешь совсем одна?

— Не знаю, — плакала Виктория, которая действительно не знала. Во время урока ей сообщили, что ее заберут с площадки вместе с Томасом Стэйвни, с которым она едва была знакома: он был на два класса младше. Появились посетители, ожидавшие, что мистер Пэтел их обслужит. Он оглянулся в поисках кого-нибудь, кто сможет ему помочь, и увидел за столиком пару девчонок. Они учились в той же школе, в старших классах, и решили подкрепиться, прежде чем отправиться по домам. Он обратился к ним: «Присмотрите пару минут за этой бедняжкой». Мистер Пэтел осторожно усадил Викторию на стул рядом с ними. Разумеется, старшим девчонкам не понравилось, что им навязывают эту сопливою малявку, но они все же улыбнулись Виктории и сказали, что она должна перестать плакать. Но Виктория все ревела. Мистер Пэтел не знал, что делать. Продавая конфеты и булочки, открывая девочкам газировку,

делая, как обычно, двадцать дел одновременно, он подумывал о том, чтобы позвонить в полицию, как вдруг через дорогу показался тот самый высокий мальчишка, утащивший своего отбивающегося брата, словно призрак, потерявший память. Он принялся неистово крутить головой, а потом, взявшись обеими руками за верхние перекладины забора, собрался уже перепрыгнуть.

— Эй, — закричал мистер Пэтел, подбегая к двери, — иди сюда. — Он орал громко, Эдвард обратил свой скорбный лик на мистера Пэтела и приветливые огни его кафе и, не глядя на дорогу, перемахнул в пару прыжков на противоположную сторону, едва не попав под мотоцикл, за что водитель осыпал его проклятьями.

— Девочка, — сказал Эдвард, задыхаясь, — я ищу маленькую девочку.

— Она тут, в целости и сохранности. — Мистер Пэтел снова встал за прилавок, наблюдая оттуда за долговязым мальчишкой, который уселся подле Виктории и принялся вытирать ее лицо салфетками, которые веером стояли в салфетнице на столе. Казалось, что он сам сейчас растворится в слезах. Две старшеклассницы, хоть он и был для них слишком юн, все же решили продемонстрировать ему свою женственность, выпятив груди и надув губки. Он ничего не заметил. Виктория все рыдала, да и он сам был охвачен каким-то крайне сильным чувством.

— Я хочу пить, — выпалила Виктория, и мистер Пэтел подал стакан апельсинового сока с мякотью, жестом давая Эдварду понять, чтобы и не пытался за него заплатить.

Эдвард протянул стакан Виктории, а она уже возмущалась — к ней, большой девочке, относятся как к младенцу, но все же она испытывала благодарность, поскольку в тот момент ей очень хотелось быть просто ребенком.

— Извини, я должен был забрать тебя вместе с братом, — сказал Эдвард.

— Ты что, меня не увидел? — обвинила его Виктория.

Эдвард покраснел, эти слова явно задели его за живое. Ведь именно в этом он жестоко упрекал сам себя. Ему велели забрать маленькую девочку, но он совсем не подумал, что ему поручили взять черного ребенка. Эдвард мог придумать тысячи оправданий: что его отвлекли другие дети, бежавшие к воротам, шум, ужасное поведение Томаса, но на самом деле он не взглянул на Викторию, потому что она была черная. Но он ее заметил. Это не имело бы значения для большинства людей, входивших в эти ворота и выходивших из них, но Эдвард, родившийся в доме либералов, испытывал агонию бурного самоотождествления со всеми бедами стран третьего мира. Он учился в куда более престижной школе, хотя давным-давно посещал и эту, и там, в рамках различных проектов, его и его одноклассников «просветили». Мальчик собирал деньги для больных СПИДом и умирающих от голода, писал сочинения об этих и прочих несправедливостях нашего мира, его мать Джесси тоже выступала за всевозможные благие дела. Его поступку не было совершенно никакого оправдания, и его просто мутило от стыда.

— Ну, пойдешь со мной? — спросил Эдвард скромно у этого несчастного ребенка, а она молча встала и подала ему руку, чтобы он мог ее отвести.

— Бедная девочка, — сказала одна из старшеклассниц, она была явно тронута.

— Ну, не знаю. По-моему, у нее все нормально, — ответила вторая.

— Тут не очень далеко, — сказал Эдвард девочке, которая была вдвое ниже его. Говоря с ней, он наклонялся. А она тянулась к нему, уверенная, что должна вести себя как большая, и, все еще всхлипывая, заглядывала в его лицо, искаженное беспокойством за нее.

— До свидания, Виктория, — сказал мистер Пэтел строго и как бы наставительно; хотя это, скорее, было направлено на белого мальчишку, напомнившего ему какое-то насекомое, каких полно летом, с длинными ногами и усиками — комара-длинноножку.

— До завтра! — крикнул он им вслед, вдруг осознав, что об этом мальчишке ему совершенно ничего не известно, и решив дать ему понять, что за Викторию есть кому постоять. Но дети уже вышли на улицу и решительно зашагали по мокрой листве и лужам.

— Куда мы идем? Куда? — выспрашивала девочка, но голосок ее был так тих, что Эдвард не слышал, зато он постоянно наклонялся к ней и улыбался, не зная, что вид у него при этом был измученный.

Когда Виктория уже подумала, что им придется идти, пока у нее не отвалятся ноги, они зашли в ворота и направились к дому с ярко светящимися окнами — целый ряд таких домов стоял там, как обрыв.

Эдвард повернул ключ в замке, и они оказались в большом зале — Виктория приняла его

за магазин: из тех, в окна которых она глазела иногда на главной улице. Ярко, светло, тепло (а ведь из-за пронизывающего ветра она уже насквозь продрогла), в огромном зеркале рядом с Эдвардом, таким же взъерошенным, отражалась она — да, она самая, Виктория, перепуганное создание с открытым ртом, вылезшими на лоб глазами, а Эдвард уже стянул с нее куртку и бросил на подлокотник красного кресла. Он пошел дальше, Виктория побежала за ним, бросив ту себя, что в зеркале. И вот они оказались в такой огромной комнате, в какой ей бывать еще не доводилось, если не считать школьного зала. Эдвард потянулся за чайником, налил в него воды из-под крана, и Виктория решила, что эта часть комнаты служит кухней. Всюду валялись игрушки. Она подумала, что тут должен жить Томас, тогда где же он?

— Где он? — прошептала она, и Эдвард, возившийся с чашками и блюдцами, застыл, пытаясь понять, что она имеет в виду.

— А, Томас? Он ушел ночевать к другу, — объяснил он. — Садись. — Девочка осталась стоять, тогда он поднял ее и усадил в кресло, такое мягкое и теплое, что Виктории почудилось, будто оно ее обнимает. Она осторожно осматривалась, опасаясь, что увидит что-нибудь запредельное для ее понимания. В эту огромную комнату влезла бы вся квартира ее тети. А потом, разглядывая все вокруг с разинутым ртом, девочка повалилась и уснула: слишком уж был насыщенный день.

Эдвард, привыкший к обращению с малышами — он все еще считал Викторию совсем маленькой, ведь она была такой крошкой, — уложил ее на подушки, чтобы ей было удобнее, и принялся рыться в огромном холодильнике в поисках чего-нибудь съестного. Где его мать, он не знал, но предпочел бы, чтобы она была тут. Эдвард договорился встретиться с друзьями со школы, но вот застрял с этим ребенком, которого он так ужасающе обидел… следует упомянуть, что в его жизни уже близился пубертатный период, так что мальчик стал очень стыдлив, несчастен, имел много претензий к собственному окружению и страстно восхищался всем, чего не было в Британии, был ярым поборником справедливости, злился на мать, в которой, в какой-то степени, видел воплощение всех реакционных сил, до смерти презирал отца, вальяжного и равнодушного к страданиям, — ведь именно об этом говорило его всегда хорошее настроение. Поэтому в итоге, лет восемь спустя, Джесси Стэйвни скажет ему, да и всем, кто в тот момент окажется поблизости: «Этот твой чертов переходный возраст, боже мой, боже мой, он мою жизнь лет на двадцать сократил».

Эдвард сел, как обычно, с таким видом, будто у него нет времени на безделье, и начал есть йогурт — с низким содержанием жира, обогащенный витамином Д, — мрачно обдумывая дилемму, которая предстала перед ним из-за Виктории. А она спала.

Во снах — Виктория страдала от кошмаров и лунатизма — ей иногда являлась мать, она улыбалась, но дотронуться до нее не получалось, она все ускользала от тянущейся руки дочери. Она умерла пять лет назад. У Виктории были дяди, а отца не было, по крайней мере, ее мать никого не признавала. Ни один «дядя» не предъявил на нее претензий и не взял на себя эту ответственность. У тети — настоящей тети, сестры матери, — своих детей не было. Она только пришла к соглашению с самой собой, что ей повезло: ведь дети — это такая обуза, как вдруг на нее свалилась четырехлетняя сирота. Она была социальным работником. Жила в муниципальной квартире — одна спальня, гостиная, кухня и душ — в муниципальном районе, в доме имени Фрэнсиса Дрейка [6] (три других дома были названы именами Фробишера, [7] Уолтера Рэли [8] и Нельсона [9] ), дети из этих домов ходили в ту же школу, что и Виктория. Она свела всю свою жизнь до работы, которую любила, но когда племяннице пришлось переехать к ней, тетя не демонстрировала нежелания, только некоторую усталость.

6

Фрэнсис Дрейк (ок. 1540–1596) — английский мореплаватель, первый англичанин, совершивший кругосветное путешествие.

7

Мартин Фробишер (1535/1539–1594) — английский мореплаватель, капер, совершивший три экспедиции к берегам Северной Америки.

8

Уолтер Рэли (1552/1554–1618) — английский придворный, капер, фаворит королевы Елизаветы I.

9

Горацио Нельсон (1758–1805) — английский флотоводец, вице-адмирал.