Бабушка
Шрифт:
Она считала Шуру за сына. Прилепилась сердцем. Всякой его болью болела. И так он просто с этим расправился. Даже с ее крышей над головой. Сын с невесткой, конечно, не прогонят. И к Марусе можно поехать, да и к любому брату, к любой сестре. Хоть сегодня. Но там – ни в Ленинграде, ни в Пензе, ни на Урале – нигде у нее уже не будет своего дома... А без Сережи она как же? А он как без нее?..
Шура чего-то говорил, она не слышала. Подала ему картошку, налила чай. По привычке и булку для него нарезала, пододвинула сахарницу.
Не слышала, как он ушел. Не заметила, как вымыла посуду, убрала все по местам. Надо было готовить обед, но на это уже сил не оказалось. Сунула продукты на холод, между рам.
Бродила по комнатам как неприкаянная, что-то убирала, что-то переставляла
Зачем-то полезла в ящик письменного стола. На глаза попалась бумажка. Шурин почерк. Шура любил сочинять стихи, как поэт какой. На праздники или на именины – Наденьке, Сереже. Почерк у Шуры аккуратный, такому почерку учили в старое время, теперь-то вкривь и вкось пишут. Шура иногда писал серьезные стихи, возвышенные, а иногда шуточные, Наденька, бывало, покатывалась, слушая.
Бабушка надела очки. Старые стихи или новые сочинил?
Не знал тебя я столько лег, Теперь узнал тебя, Тамара, И вновь открылся белый свет, И жизнь опять прекрасной стала...
«Складно получилось», – одобрила бабушка творчество зятя. И тут сообразила: значит, Тамарой ее звать?..
Небось Тоська сосватала. Известная сваха. При Наденьке не сумела, так теперь спешит.
Давно ли на смерть Наденьки стихи сочинял? Сам над ними плакал навзрыд?.. Еще Маруся сердилась, что распускается. Бабушка думала, что у него горе, а никакого горя не было, показуха одна... Маруся его получше понимала. «А я – старая дура, – сказала себе бабушка. – Век с человеком бок о бок прожила, а не узнала его... А что б изменилось, если б узнала раньше? – спросила себя бабушка, не выпуская листок со стихами из руки, но и не читая дальше. – Разве от меня что зависело? Разве была я хозяйкой своей судьбы? Вот – над кастрюлями да ведрами я хозяйка, это да».
Она стала укладывать листок в ящик, наткнулась на коробочку с Наденькиными украшениями. Человека давно нет, а вещи его дальше существуют как ни в чем не бывало. Украшения были немудреные: янтарная брошка, Сережин подарок ко дню ангела; бусы, Наденька говорила – заграничные, чешские; золотое колечко, еще бабушкино, – все, что у нее сохранилось, что не выменяла в блокаду. Сначала позабыла про него, а потом, когда Федя умер, пожалела – о нем память.
В коробочке еще какие-то пуговицы, булавки; бабушка перебирала их распухшими пальцами, искала колечко.
Если рассуждать по справедливости, внушала она себе при этом, то Наденьку уже не вернешь, а Шуре не велика радость век со старухой вековать... Бабушка хотела себя утешить, а не получалось. Получалось у нее, что никому она сразу не стала нужна. Одному Сереже – и то пока она ноги таскает, покормить, обстирать может. А коли не сможет?.. Сын с невесткой без нее жизнь прожили. Без нее крутились, вертелись, она к ним гостьей приезжала, гостьей уезжала – ихнюю жизнь только наблюдала, а мыслями все равно здесь, дома. Неделя пройдет, ей уже не сидится: небось грязного белья целый бак набросали, надо ехать, а то и сменить будет нечего... Как там Наденька – измучилась с готовкой, трудно ей с непривычки. И гостинцев уже накупила, охота скорей привезти, всех порадовать... И у сестер и братьев своя жизнь, свои порядки в доме – нигде уж ей заново не пристроиться, поздно в чужие жизни входить. Кошке и той не безразлично, подумала бабушка, место жительства менять, даже кошка норовит возвратиться в свой дом, а человек?.. Об этом хоть Шура подумал бы.
В ней зашевелилось незнакомое чувство – возмущения и протеста, чувство незнакомое потому, что никогда она ничем не возмущалась – кто она такая, чтобы возмущаться и протестовать? – и уже не умела этого делать. А без неприятностей и без бед жизни все равно не прожить, лбом стенку не прошибешь. Кроме того, она знала из опыта долгих своих лет, что все на свете проходит, – уж, кажется, совсем кругом темнотища, ни лучика, ни проблеска, а, глядишь, прошло время – и развиднелось, опять жизнь вроде улыбается тебе. В блокаду, например, куда уж чернее?.. Как выбрались живьем из города, бабушка не
Вот оно, колечко. Федя в Москве покупал. Он любил, когда еще в состоянии был, делать подарки, никогда из города не возвращался с пустыми руками... Для других, может, он и чуждый элемент, «лишенец», а для бабушки лучше его никого не было... Если б не блокада, еще пожил бы, он никогда на здоровье не жаловался, бабушка и не припомнит, болел хоть раз?.. А если бы он дольше пожил, все бы по-иному повернулось, не сидела бы одна-одинешенька сейчас бабушка, никому не нужная... Очень даже может быть, что и дом, хоть и плохонький, а был бы у нее свой, не зависела бы она от Шуры. «Ну, что теперь», – сказала бабушка и стала складывать Наденькины украшения обратно в коробочку.
Вечером, когда пришел Сережа, первым делом сообщила:
– Вся улица уже знает, что отец женится.
Сережа приоткрыл дверь на лестницу, чтобы стряхнуть с шапки снег, и сказал:
– И какое это имеет значение?
– «Какое, какое...» Постыдился бы, не успел жену схоронить.
– А ты от него другого ждала?
– Уж этого не ждала, что будет хвалиться. Жениться мы ему запретить не можем, конечно, а уж так афишировать...
– Заладила, – прервал ее Сережа. – Есть мне лучше дай. Я разом два зачета скинул.
Только сейчас бабушка взглянула на внука как следует: стоит румяный с мороза, щеки как два яблока, на рыжеватых ресницах капельки от растаявшего инея, – до чего ж он в эту минуту похож на молодую Наденьку!.. Вот что радость делает: и аппетит появился!..
– Молодец! – похвалила бабушка за два сданных зачета, студенческий жаргон ей хорошо известен, объяснений не требуется. И добавила огорченно: – Обед нынче не сготовила, совсем он меня из колеи выбил. Я сейчас яичницу сделаю. Теперь когда снова сдавать?
– Теперь на той неделе. Тот я запросто. Вот сегодня были – это да! Один – досрочно.
Давно она не видела его таким веселым. Давно он свою веселость и общительность оставляет за порогом дома. Друзей у него много, а тоже никого сюда не водит; если кто и зайдет, дальше прихожей не пустит, а сам – шапку в охапку и поминай как звали. С лестницы бабушке слышен веселый топот, а вон уж и по улице идут – хохочут, обсуждают чего-то, по ледышкам катаются... Наденька в молодости тоже такая была, до чего ж хохотунья!.. Неважно, что бедно жили, а молодость брала свое. Как за Шуру вышла, сильно изменилась. Посмеяться любила, да нечасто у нее получалось. Постоянно волновалась. И жили – как? В четырех стенах, можно сказать. К Тоське Наденька не любила ходить, а к кому-нибудь еще или в театр, в кино Шуру разве вытащишь?.. Вот у Коли с Ларисой, в Ленинграде, – людей всегда полный дом. И они – то в гости, то в филармонию на концерт, то на лыжах за город... А мы скучно жили, что уж там говорить. Недаром Сережа, как только подрос, дома лишней минуты не сидел. Бабушка вдруг увидела всю благополучную и, как казалось ей, счастливую жизнь дочки другими глазами. «Было ли у Наденьки счастье?» – с запоздалым и потому неприятным, мучительным сомнением спросила она себя. Или за счастье принимала то, что особых несчастий не было? А было вроде все как у людей. Деньги, достаточные для того, чтобы не бедствовать, не думать каждый день о куске хлеба, как когда-то приходилось им с Наденькой? И муж у дочки не кто-нибудь, а подполковник, пусть и бывший, не простой человек. У Сережи тех забот не было, что у бабушкиных детей, – от одного этого сколько ее глупое сердце радовалось!.. Все это было, а было ли у Наденьки счастье с Шурой или так – жилось, и ладно?.. Бабушка не решилась искать ответ на этот вопрос, да и к чему? Отогнала ненужные, липкие какие-то мысли – что теперь-то поправишь? – и полезла за окно достать масло.