Бабочка
Шрифт:
— Ну, помянем погранцов наших. — Артемьев поднял стопку.
— Если бы мне вчера кто сказал, какой у меня будет этот день, я бы взял левый больничный. — Захаров откинулся на стуле и посмотрел на экраны. — Валялся бы сейчас на диване, футбол смотрел. Что делать будем, командир?
— День продержались, теперь ночь отстоять надо. — Артемьев достал и положил на стол изрядно помятую пачку сигарет и зажигалку.
— Отстоим, — Нимов тоже посмотрел на мониторы, — тут и не такое отстаивали. После Выброса такой силы на Аномальных будет тихо, по крайней мере этой ночью. Зверьё всё придавленное по норам валяется, а люди себя уже показали бы. Аномалий народилось новых, ночью в них влететь на раз можно если не знать, где они находятся, а не каждую и при свете дня углядишь.
— А
— Это вот ты хорошо подметил. Надо будет Маше завтра показаться. Я сейчас даже знать не хочу, чем нас сегодня утром накачали. Там адреналинкой дело точно не обошлось, а одной её уже достаточно.
— Мужики, что-то забирает меня, — вид у Захарова постепенно становился вялым. — Это вас там чем-то накачали, а я ж с ночи прошлой за рулём и не только. Мне бы поспать. Без меня справитесь тут?
— Да не вопрос. — Артемьев сооружал себе бутерброд. — Ты только в спальное иди, там тише и воздух свежее, а то, боюсь, мы тут мало того, что сейчас всё прокурим, так ещё и до утра трындеть будем.
— Я автомат рядом положу и дверь закрывать не буду, — Захаров налил себе стакан воды, — водички вот на утро только поставлю рядом..
— Миш, ты чего квёлый такой? Так уморило что ли?
— Кость, не поверишь. Как с утра взбодрило меня этим вот развитием событий, так до вечера и держало, но оно понятно, что когда такое происходит не особенно-то и расслабишься. А сейчас присели, расслабились, отпускать потихоньку начало. Я как представил, что у нас там внизу мертвяк ходит… не, я понимаю, что не мертвяк она, но всё равно стрёмно стало. Вот прикинь, а ну как она ко мне подойдёт пока я спать буду, я ж с перепугу коней двинуть могу. Не мертвяк она, но и на человека тоже не похожа.
— Ты отдыхай, Миш. Последим.
Захаров налил себе на всякий случай ещё один стакан холодной воды и ушёл в спальное помещение. В комнате стало тихо, осталось только едва слышное шипение из динамиков пульта управления.
— Ты, Кость, утром хорошую идею предложил, как я помню, — нарушил молчание Нимов. — Пойти проветриться сейчас было бы самое то.
— Куда пойти проветриться? Наружу во двор? Ночью? Совсем рехнулся?
— Ну почему во двор? На крышу. Там же наблюдательный пункт. Вот сейчас ещё по одной, а потом на крышу. Вылезем, свежим воздухом подышим, на закат полюбуемся. Федю вон разморило совсем — мужику прогулка перед сном не повредит.
— Ты нажрался уже что ли, или тебя с утреннего «заряда бодрости» так вставило? Какой свежий воздух? Какой закат? Ты забыл, где мы сейчас?
— А что? Вот сам посуди — система видит все окрестности и если что, она нам на компы об этом скажет. Главное только там не уснуть.
— Ну тебя в задницу, хотя… ты, Нимов, мёртвого уговоришь. Идём. Но бутылочку я туда брать не буду — мне традиции местных болотных снайперов неизвестны.
Поднялись на крышу, над которой разливался лиловый закат. По небу шли кучевые облака. В воздухе пахло свежестью прошедшего утром дождя, а на болоте изредка покрикивала какая-то живность, по всей видимости оклемавшаяся от прошедшего Выброса. Где-то вдалеке играла искорками пара свеженародившихся электр. Шибахара вдохнул полной грудью.
— Как странно. Я столько слышал об этом месте, видел множество фотографий, но только сейчас, оказавшись здесь, начинаю осознавать его подлинное величие. Профессор Кадзуми показывал нам с Каори фотографии различных чудовищ, которых здесь встречали, аномалий, артефактов, каких-то старых полуразрушенных зданий и конструкций, но никогда на этих фотографиях не было похожих пейзажей. Эта тишина — она очаровывает. Когда мы утром вышли из нашей машины, я был поражён тем, как после той чудовищной энергетической волны, того колоссального буйства энергий может становиться так тихо. Я поначалу боялся выходить наружу — не верил показателям приборов. Мне казалось, что приборы врут, что на самом деле снаружи совершенно не то, что они показывают. Что дождь является льющейся с неба кислотой,
Вот сейчас мы стоим на крыше этого странного сооружения, которому в какой-то мере здесь не место. Мы чужие здесь. Это сооружение… База, как вы его называете, тоже является здесь чужим. Нас не должно быть здесь. Нас сюда никто не звал. Это место не для людей. Мы искажаем природу уже своим присутствием, потому что эта потребность загаживать все места, где мы собираемся в определённом количестве и больше, заложена в нас от рождения. Она нас кормит, а мы платим ей за это грязью, мусором и её смертью. Даже в этом месте, в котором человечество надругалось над самой сущностью природы, мы продолжаем гадить и искажать уже искажённое. И так человечество поступает на протяжении всего своего существования. Человечество чуждо не только этому месту — оно чуждо всему этому миру. Но в отличие от всего остального мира это место изначально имеет в себе силы сопротивляться и отстаивать своё право на жизнь. Возможно, у него пока нет сил, чтобы вычистить из себя полностью всю ту грязь, которую принесло сюда человечество, но я уверен, то это лишь вопрос времени. Когда-нибудь придёт та волна, после которой здесь останется только природа в её первозданном виде.
Такой чистый воздух. Профессор Кадзуми рассказывал, что все те, кто работает в этом месте, стараются не отключать системы фильтрации воздуха даже во время сна и ходят в тяжёлых костюмах, боясь не только зверей, но и всей остальной здешней природы. Но вот он я, стою с открытым лицом и вдыхаю воздух, какой может быть только там, где нет и никогда не было людей с их чадящими изобретениями. Я знаю, что это спокойствие обманчиво, что если бы это место было действительно мирным, то не было бы такого большого количества различных средств защиты, но… но так хочется оказаться там, где не нужно ждать удара в спину, где не нужно врать, где ты можешь просто быть самим собой. Там, где нет суеты и где просто спокойно.
Ещё не прошло и суток с того момента, как я оказался здесь, но уже сейчас понимаю, что был полностью неправ относительно этого места вплоть до момента пересечения разделительной черты. Я думал, что еду на войну, собирал всю свою решимость и силы, но оказалось, что я приехал как будто домой. Какова была моя цель — найти Каори и увезти её отсюда, но теперь я не знаю, может она подобно мне попала под очарование этого места и лучше нам с ней будет тут остаться? Я боялся этого места издалека, ещё сильнее я боялся его вблизи, но оказавшись в нём я понял, что не хочу его покидать. Я боялся отступить, но сделав шаг вперёд, теперь я боюсь сделать шаг назад. Я не хочу возвращаться назад. Я боюсь возвращаться назад. За этот день я увидел такое, чего не видел за всю свою прежнюю жизнь и вряд ли увидел бы в последующую.
Сегодня, стоя у клетки, в которую мы поместили Катю, я тоже боялся, ведь утром я мог бы стать таким же, какой стала она. Что бы я чувствовал? Кем бы я был для себя самого? Что бы стало с моими воспоминаниями? Но самое страшное было не это — я знал, что случись такое и я не смогу ничего изменить. Я не знаю, как это изменить. Никто не знает. Пусть я биолог, но я понимаю, что то, что я видел, медицина остального мира вылечить не может. Мне было даже страшно подумать, что бы стало со мной, если бы я узнал, что моя Каори пережила то же, что и Катя. Мне не страшно за себя, мне страшно за тех, кто мне дорог. Это место с лёгкостью меняет тела людей, меняет их души, но где предел этим изменениям, когда стёрта даже граница между жизнью и не жизнью? И где предел, за которым человек перестаёт быть человеком и становится чем-то иным?