Бабник

Чаплин Стелла

В ушах постоянно звучали слова песенки: «Если ты не можешь быть рядом с тем, кого ты любишь, люби того, кто рядом с тобой».

Но что это должно было значить? Если я не могу быть с Максом, я должна любить Эндрю? Или, наоборот, если Эндрю нет рядом со мной, я могу любить всякого, кто подвернется под руку? Например, Макса? Я так много думала о нем, что, когда зазвонил телефон, решила, что это Макс. Но оказалось, что это Эндрю.

– Привет, зайчик. Я сегодня попозже приду. Может, даже часов в десять. Сегодня день рождения Рассела. Мы с ним и

с Робин зайдем куда-нибудь выпить. Ты ведь еще ничего не готовила?

– Готовила? А, нет, только овощи.

– Хочешь, подъезжай, сходишь с нами.

– Да нет, не хочется одеваться и опять выходить из дома.

– Ну ладно. Тогда увидимся дома. Не слишком там усердствуй.

Я убрала спаржу в холодильник – в возбуждающих средствах я нуждалась сейчас меньше всего – и пошла смотреть телевизор – что угодно, лишь бы не думать о Максе. Кстати, а почему он все-таки не звонит? Натали-то работает! Не так уж сложно узнать номер моего телефона.

Когда телефон снова зазвонил, я схватила трубку, на этот раз абсолютно уверенная, что это Макс. Но, как ни странно, это оказалась Атланта Пэрриш.

– Привет! Я звоню узнать, как у тебя двигается дело с Натали Браун.

– Хорошо, – ответила я. – Я договорилась о съемках в студии.

– Отлично. Ты случайно завтра не свободна?

– Я могла бы освободиться, а что?

– Ты знаешь Ангуса Роула? Это актер, художник, сумасшедший парень с разными закидонами.

– Я с ним не знакома, но знаю, кто это.

– Мы с ним договорились о съемках, Эрве только что позвонил и сказал, что у него грипп и он не может. Хочешь с ним поработать?

– Конечно.

Я пыталась казаться деловой и радовалась, что мы общаемся не по видеотелефону и Атланта не видит меня в белье и сандалиях, с ногами, закинутыми на спинку дивана: портрет сексуально неудовлетворенной домашней хозяйки.

– Съемка будет в его домашней студии, в Хокстоне. Он уже дал нам интервью о своих картинах, и снимки должны отражать скорее художественный талант, чем артистическое начало. Позвони утром Джастин из фотолаборатории, она даст тебе его адрес.

Когда Эндрю поздно вечером явился домой, я уже давно спала.

– Почему здесь так темно? – спросил он.

– Лампочка перегорела, – соврала я. – У нас остались только на сорок ватт.

– Я завтра куплю нормальные. А чем это пахнет внизу? Ты что, капусту варила?

– Нет, это спаржа.

– Какая у тебя смешная диета, – сказал Эндрю, целуя меня на ночь. Через секунду он уже спал.

Что ж, по крайней мере, я не заворачивалась в бинты.

15

Я вытащила из багажника взятые напрокат осветительные приборы и вскарабкалась по лестнице к студии Ангуса Роула. Я немного беспокоилась о моей машине, оставленной на улице в этом промышленном районе. Вокруг не было ни души, и группа рассерженных зомби выглядела бы здесь очень к месту. Склады, в которых больше не хранятся бананы и дамские корсеты, еще не переделанные в дворцы для миллионеров.

Что

милый юноша вроде Ангуса Роула может делать в таком месте?

Я ни разу не видела ни одной из его пьес, но прочитала несколько рецензий. Он написал их сам – пьесы, а не рецензии, – и в них было много действия, насилия, криков, лилась фальшивая кровь и звучали ругательства. Были известны случаи, когда он нападал на зрителя, который позволил себе чихнуть.

Вне сцены, здесь, в студии, он оказался огромным страшным медведем с густой седой бородой и густыми бровями. Пока я взбиралась по его лестнице, делая ходку за ходкой со своим оборудованием, он не обращал на меня внимания, полностью захваченный приготовлением тостов на гриле древней плиты. Когда я завершила наконец последнее восхождение, он самозабвенно намазывал маслом поджаренный хлеб размером с плиту для мостовой. Я зачарованно наблюдала, как он тщательно намазывает масло на каждый участок поверхности. Он проводил ножом в разных направлениях, сначала по длине, затем по ширине куска, с неестественным терпением, которое слегка пугало, стремясь, чтобы все крошки получили одинаковое количество масла – не больше и не меньше – ровно столько, сколько положено. У него ушла ровно одна минута, чтобы намазать маслом кусок хлеба и вытереть ножик о хлеб до идеальной чистоты. Это завораживало примерно так же, как если бы морж на ваших глазах пришивал пуговицу.

Я ожидала, что в его студии будет обычно свойственный художникам беспорядок: раскиданные тюбики красок, газеты, испачканные тряпки, наполовину использованные бутылки со спиртом, кружки из-под кофе, хаотично расставленные полотна и пятна краски на полу. Но оказалось, что там царил идеальный порядок. Все рабочие материалы были аккуратно надписаны и сложены на специальных алюминиевых подносах. Свет проникал сквозь огромные окна, и нигде не было ни следа грязи. Даже пылинки не плясали в потоках света. Очень странно.

Единственным местом, где царил хаос, было одинокое полотно: коричневые, желтые, красные пятна покрывали обнаженное тело молодого человека с торчащими наружу внутренностями. Птицы выклевывали его мозг, а крыса кусала его пенис. Краска на полотне лежала так, как будто художник работал малярной кистью для окраски больших поверхностей.

– Вам нравится? – спросил Ангус Роул.

Как раз тот вопрос, которого я боялась. В результате таких вопросов – вернее, ответов на них – меня в четырнадцать лет выгнали из художественной школы.

– Очень мощно, – правдиво ответила я, надеясь, что подробнее меня расспрашивать не будут. – Как она называется?

– «Желание». Хотите тост?

Мы сидели в дружеском молчании, жуя тосты с медом. У Ангуса, видимо, не было желания поддерживать светскую беседу, и он методично разрезал свой тост на аккуратные квадратики с помощью ножа и вилки. К этому моменту я не сомневалась, что он абсолютно ненормальный.

– А кого еще вы фотографировали? – спросил он.