Бабки
Шрифт:
Степановна вопрошающе посмотрела в сторону, где стояла Павловна, но та лишь кивнула в ответ, что говорило о том, что придираться к одежде Першаковой не стоит. Поняв, в чем дело, Настя добавила:
– Так намного удобнее работать. В Челябинске женщины, что работают на заводах, все так ходят. А здесь вокруг лес, нас никто не видит.
– Бог видит, – недовольно буркнула Галина Степановна и пошла на кухню.
– Не серчай на нее, – сказала Ягарья, подходя к Насте. – Степановна хоть и строгая женщина, но добрая. Просто ей надо привыкнуть к тебе. Ее очень задело, когда твоя мать уехала
– Они были близки?
– Не совсем. Я с Ольгой жила бок о бок почти с того самого времени, как только попала сюда. Степановна тогда уже дочку растила, рано мамкой она стала. В год, когда твоя маменька уехала, Степановна хотела, чтобы черед родить ребеночка выпал ее дочери. Ей тогда было восемнадцать, а нам с Олей уж по двадцать четыре года. Я не видела себя матерью, я не хотела этого. Жребий пал на Ольгу, а она взяла и уехала. Навсегда. А дочке Степановны так и не выпало счастье родить. Степановна винила в том твою маму. Говорила, мол, если бы тогда ее молодая Светка обрюхатилась, родила бы девку, то ширился бы род наш, ведьмин, – Павловна рассмеялась. – А Олька год украла и приплод в усадьбу нашу не принесла. Бестолковая, в общем.
– А что с ее Светой сталось? – спросила Настя.
– А ничего, – улыбнулась Ягарья, – вон, приглядись, в конце огорода толстая-толстая тетка, еле наклоняется – это и есть Светка!
– А почему нет совсем маленьких деток? – спросила Настя. – Я видела много девочек, но все они старше трех лет.
– Вот что я тебе скажу, Настасья Петровна, – серьезно сказала Павловна, – война грядет. Война страшная и длинная. Зачем деток на погибель рожать? Что я потом буду делать с мамками безутешными? Да, среди нас целительницы есть, есть и те, кто может оберег сделать или защиту какую. Но, когда лед на реке идет, он все сметает на своем пути. Несчастные те, кто родят в ближайшие годы… Ох несчастные…
– Вы точно знаете, что война будет?
– Не надо «выкать», голубушка. Мы тут все родные, кто кому мать, кто кому сестра, кто кому крестная или тетка названная.
– Так точно знаешь, Павловна? – не унималась Настя.
– Ох, Настя, к моему большому огорчению, точно. Не скажу дня пока. Но скоро. Может, и зря ты приехала. Мы на пороге, можно сказать, недруга. Рядом совсем. Челябинск далеко очень, даст Бог, минует его зло. Вот увидишь, туда спасаться побегут люди, а ты оттуда к нам приехала…
– Значит судьба у меня такая, здесь она ждет меня, – ответила Анастасия.
– Мудро говоришь, хотя глупо поступаешь, – ответила Ягарья.
– Ягарья Павловна, хочу спросить, хоть и неловко мне от этого.
– Говори, – Ягарья улыбнулась добродушно.
– Что за имя такое странное – Ягарья? – скромно спросила Настя. Павловна рассмеялась.
– Кто ж знает, о чем моя маменька думала, когда имя мне такое давала? – с ухмылкой сказала она. – Еще с детства двоюродные мои бабой Ягой называли меня, хотя и любя. А здесь закрепилось это прозвище. Местные поговаривают, что к усадьбе Ведьминой опасно ходить – там баба Яга живет, – искренне так расхохоталась она.
– А ты им делала чего дурного, что боятся тебя?
–
Только долго Настя одна не пробыла, тут же девушки налетели к ней со всех сторон. Улыбаются, радуются, за собой зовут. И на огороде силы свои Анастасия попробовала, и на кухне помогла, и даже в лес сходить успела. А к вечеру позвали ее в дом, где Ягарья Павловна жила. Туда из деревни пожаловали.
Как стемнело, пришли две женщины: одной уже годов под пятьдесят было, второй – дочке ее – лет тридцать. Женщина, что постарше была: бледная вся, слабая очень, на ногах еле стояла, дочка же, хоть и поддерживала мать, но зло и с недоверием смотрела на тех, к кому пришла.
Ягарья это чувствовала, потому и поручила дело то Татьяне – юной, но очень сильной целительнице. Женщина уже не один месяц мучилась от кровотечений, и только из-за страха смерти матери дочь решилась отвести ее к ведьмам. В благодарность принесли они с собой мешочек крупы.
– Кто будет это делать? – недовольным тоном спросила дочка больной. – Вы? – она указала на Ягарью.
– О, нет, – ответила та, – я врачеванием не занимаюсь. Матушку твою лечить будет Татьяна.
– Кто? Эта девка? – чуть ли не закричала женщина
– Люся, – одернула ее мать, – уймись.
– Мы им мешок гречки принесли! Мы в их гнездо под страхом позора пришли! А какая-то соплячка будет колдовать над тобой?
– Дар… либо он есть, либо его нет, – спокойно ответила Ягарья, – и не имеет значения, в каком возрасте его применяют.
Таня стояла опечаленная и обиженная, но молчала. Она привыкла терпеть оскорбления со стороны простых людей. Зато знала, что она-то не совсем простая. Это ее и тешило.
– А если она навредит моей матери?
– Хуже, чем есть, уже не будет, – ответила Ягарья. – Твоя мать умирает, и ты это знаешь. Силы покидают ее, этого не скрыть, это видно и простому глазу. И, раз вы пришли к нам, то ты понимаешь, что больше никто помочь ей не сможет. Кроме нас. Так скажи, Людмила, к чему тебе обижать того человека, который матушку твою к жизни нормальной воротит? Негоже так делать…
– Человека? – спросила та.
– Люська! – из последних сил закричала мать. – Умолкни и выйди на улицу! Даже, если я умру завтра, в том их вины не будет. Я сама чувствую, что все внутри меня гниет. Коли помогут – значит чудом это будет, а коли нет, ну обеднеешь ты на мешок гречухи. Делов-то…
Дочка ее фыркнула недовольно и вышла вон.
– Идемте со мной, – мило сказала Таня и повела под руку больную женщину в отдельную комнату, специально для таких случаев пристроенную.
Долго их не было. Люся, дочка больной женщины, уж замерзла на крыльце. Стоял конец сентября, теплые вечера сменились осенней прохладой. Павловна вынесла вязаную шаль и укрыла ею Людмилу.