Бабаев
Шрифт:
Головы Селенгинского и Швана стукнулись об его голову, наклонившись, и от этого сразу стало как-то жарко и потно.
Нервно, чуть не порвав, раскатал трубочку.
– Есть!
– крикнул за него Селенгинский.
– Поймали кукушечку! Щипем!
На грязной бумажке с жирным следом пальца Лободы было по-детски четко выведено "Кук" и поставлена нетерпеливая крупная точка.
Бабаев обежал всех глазами, и показалось вдруг, что стало светлее: это с лиц у всех слетела паутина напряженности, и выступили
– Фу!
– звучно дунул и потушил свечку Селенгинский.
– Черрт! Зачем?
– рявкнул Лобода.
Голос в темноте сверкнул и рассыпался, как ракета.
Чиркнул и зажег спичку Глуходедов.
– Что - зачем?
– кричал обиженно Селенгинский.
– Все в шеренгу, кукушка в левый угол, марш!.. И ни слова!..
Спорили, кричали; тушили и зажигали спички.
Бабаев отошел к левому углу за длинный рояль и смотрел. Колебались тени, прыгали светлые пятна. Шесть человек готовились к тому, как стрелять в него, Бабаева, и, чтобы это было удобно им, делали перестроения, меняли фронт.
– Да вы новобранцы! Калмыки! Буряты!
– кричал Селенгинский.
Построились, подняли револьверы.
– Кукушка! Смотрите, куда бежать!
– крикнул Лобода.
– Темно будет, как у негра... Смотрите!
– Есть, - ответил Бабаев, глянув влево через рояль и через зеркало вправо.
В груди часто и сильно забилось что-то птичье: раз-раз-раз - и горло почему-то стало уже и тверже.
Спичка юркнула в темноту, как маленькая рыбка с белой спиной, темнота закачалась к стала, нахлынув со всех сторон, как море, и отчетливо слышно было: дождь бегал по крыше тысячью птичьих лап.
III
– Ку-ку!
Первый слог он хрипло зажал между языком и нёбом, а второй бросил звонко вперед, как новый двугривенный на прилавок... Момент прождал, думая: что дальше? Вспомнил, бросился вправо, головой вперед, задел левым плечом за неровную стенку...
– А-а-а-ах-ах!
– поспешно разорвали темноту выстрелы. Пули тупо стукнули в угол, как горсть камней...
"Вон как!
– дрогнула в Бабаеве удивленная мысль.
– Как просто!.." Ярко представил, что стоит он не здесь, в пяти шагах от угла, а там, в углу. Шесть сквозных ран заныли в теле.
– Жи-ив?
– облил его вдруг участливый голос Селенгинского.
– Жив, жив!
– поспешно и как-то радостно крикнул он в ответ; и тут же кто-то засопел, и блеснул выстрел: пуля жмякнула в стенку в двух вершках от Бабаева.
– Черрт!
– неистово заревел Лобода.
– Пищит: жив-жив, значит, воробей, не кукушка... Воробьев стрелять не грех, - хрипнул Селенгинский.
– Кукушка! В угол! Не торчать у стен!
– раскатился голос Лободы.
Бабаев, точно его швырнули, как щенка, бросился в угол.
"Да ведь это... что это?" - мелькнул в голове вопрос и не нашел ответа.
Темнота показалась
– Кукушка! Ждем!
– молодо и страшно знакомо выкрикнул Глуходедов.
Бабаев хотел и не мог вспомнить, не мог даже приблизить к себе мутного пятна - лица Глуходедова, но то, что он крикнул, ударило его, как ледяная струя по голому телу.
– Ку-ку!
– вызывающе дернул он в ответ, точно за веревку на колокольне.
И только отбросил себя на шаг, как сзади в угол правильным залпом горстью хлопнули пули.
– Фу, черт, - невольно выдохнул вслух Бабаев. На носках, чувствуя, что ему жарко и он бледнеет, напряженный и оглушенный залпом, он пробежал вдоль стены, задевая плечом доски.
Неловко стукнулся в угол.
– Легче!
– насмешливо крякнул Селенгинский.
– Проломишь угол - стрелять некуда будет!..
Кто-то засмеялся нервно.
– А зачем из углов кукукать? И от стены ведь можно?
– тихо спросил Яловой.
– Мальчик! Это чтобы был порядок! Ждем!
– пробасил Лобода.
В это время Бабаев слушал залп, еще певший в ушах, дождь на крыше и сердце.
От насмешки Селенгинского правая рука его с револьвером как-то неправильно вытянулась и сжала железо - пальцам стало больно.
Он овладел собою, потому что уже ненавидел. Толстые щеки Селенгинского встали так близко и ярко, что рука хотела метнуться им навстречу.
– Ку-ку!
– пропел он нарочно высоко и длинно. Бросившись в сторону, он задал себе загадку: будет ли опять залп, или выстрелят вразброд, горох рассыплют. Ответил себе: горох, но раздался снова почти строго правильный залп.
Темнота ахнула вся сразу, точно упала крыша: рраз! Почудилось, что кто-то гнался живой, - так близко по стене ударились пули.
Холодно стало.
– Спелись!
– вслух сказал Бабаев.
– А вы думали?
– отозвался Шван.
Почему-то стало обидно, что отозвался именно Шван, всегда необыкновенно молчаливый золотушный немец, с отвисшими углами губ, и так еще хвастливо самовлюбленно отозвался.
– Ну, рысью в последний угол, марш-марш!
– Это Ирликов, его голос, тонкий и острый, как его нос.
– Ждем!
– крикнул Лобода.
– Ждем и просим!
– прогудел Селенгинский.
"Гонят!.." Почему-то в первый раз только теперь ясно представилось Бабаеву, что его гонят и что он идет, бросается, крадется на носках, вздрагивает и ждет только потому, что его гонят.
И тут же он объяснил это: да ведь он уже не человек, не Бабаев, не поручик Бабаев - кукушка, птица... Шестеро людей стоят в шеренге и гонят птицу...