Азовский гамбит

Перунов Антон

– А еще он обещал перекрестить меня в православие, – наябедничал Петька.

– Вот как? И что же ты ответил?

– Я, мой кайзер, сказал ему, что это противоречит вашему указу о веротерпимости!

– Чую Петька быть тебе юристом-законником! – заржал я, глядя на его серьезный вид.

В этот момент няньки привели дочерей, одетых в одинаковые вышитые рубашки и сарафанчики. С любопытством поглядывая в мою сторону, они жались к юбкам своих наставниц, не решаясь подойти.

– Ну

что же вы? – присел я перед ними, раскрывая объятия, и девчонки с визгом бросились ко мне, стараясь опередить одна другую.

– От тебя дымом пахнет, – наморщила хорошенький носик Марфа.

– И потом, – добавила Женя.

– Но мы все равно тебя любим, – хором сообщили обе и звонко чмокнули в щеки.

– И я вас, малышки.

– А что ты нам привез?

Этот простой вопрос едва не поставил меня в тупик, поскольку за всеми этими событиями я про подарки и думать забыл. Однако смущаться было не в моих правилах.

– Массу всего! – как можно более загадочным голосом сообщил я.

– И где они? – загорелись детские глазки.

– Пока что в обозе. Я поставил самых храбрых и верных воинов, чтобы они охраняли их. Но сегодня вечером, самый край завтра утром, я вам их отдам. Хорошо?

– Ладно, – милостиво согласились две маленькие госпожи, после чего отправились назад к нянькам.

Мальчиков тоже увели, и в горнице осталась только одна девушка, в которой я не сразу признал фрейлину моей покойной супруги.

– Что тебе, Анхелика?

– Вашему величеству нужно привести себя в порядок, – без обиняков начала она. – Принять ванну, сменить рубашку. Я могла бы помочь…

– А ты разве не замужем? – удивился я, припомнив, что Катарина несколько раз пыталась устроить личную жизнь своей любвеобильной придворной.

– Увы, мой кайзер, – томно отозвалась та. – Один мой жених уехал на войну и не вернулся, другой имел неосторожность упасть пьяным в лужу и захлебнуться. Но, клянусь честью, даже если бы я была замужем, это не помешало бы мне быть полезной вашему царскому величеству!

– Нисколько не сомневаюсь, – нервно сглотнул я, глядя на пышную грудь, красиво очерченные губы и абсолютно бесстыжие глаза.

Собственно, а пуркуа бы и не па?

В общем, до стола и еды я добрался не скоро, хотя помыться все-таки успел. Но стоило мне взяться за ложку, как из дверей высунулся испуганный стольник и неуверенно доложил:

– Ивашка Грамотин просит принять до твоей царской милости. Бает, что по твоему именному повелению пришел…

– Вы пожрать спокойно царю дадите?! – выразительно взглянул я на него, и лишь потом, с тяжелым вздохом и велел все-таки пропустить. – Введите гражданина дьяка!

Тот, судя по всему, времени зря не терял,

на еду и сон не отвлекался, а потому явился пред мои светлы очи все в том же изрядно задымленном за прошедший день жупане. Помимо гари от него пахло потом, кровью и … человеческим страданием. Не могу объяснить природы этого запаха, но ни с чем не могу его перепутать. Так пахнут профосы наемников, пыточные застенки, а еще боярин Романов, когда приходит с докладом прямо из Земского приказа.

– Садись, коли пришел, – махнул я рукой в направлении скамьи.

– Не смею в присутствии вашего величества, – попробовал отказаться Грамотин, но когда я на него рыкнул, осторожно примостился на краешек, всем своим видом изображая смирение пополам с благоговением.

– Говори, что нарыл, – велел я, не без огорчения отодвинув от себя тарелку с густыми наваристыми щами.

Услышав приказ, дьяк вскочил и, просеменив ко мне на полусогнутых, подобрался поближе, после чего горячо зашептал:

– Измена, государь!

– Спасибо, я заметил, – хмыкнул я в ответ, едва удержавшись, чтобы не назвать его капитаном Очевидностью. – Как бы, бунт кругом!

– Нет, не там крамола завелась, – продолжал Грамотин, опасливо покосившись на нахмурившегося от подобной вольности Михальского, – не на улицах, не среди черного люда! Среди бояр она, да в приказах!

– А вот с этого момента поподробнее, – немного насторожился я.

– Подстрекали народишко к бунту во многих местах, да к тому же в одно время.

– Кто именно?

– Юродивые, попы расстриги, купчишки мелкие, коих до той поры в Москве никто не видел, скоморохи еще, – принялся перечислять дьяк.

– Имена, приметы есть?

– Все тут, – с готовностью показал на опросные листы тот.

– Отдельный список написать не догадался?

– Как же, государь, вот он, – вытащил из-за пазухи Грамотин скатанный в тонкий рулончик лист бумаги.

– Уже лучше, – кивнул я и бегло просмотрел на неровный столбец с именами и приметами зачинщиков.

Впрочем, все эти отцы Афанасии, да Антипки со скобяным товаром, не говоря уж о кривом скоморохе со страшной харей мне ни о чем не говорили.

– Корнилий, – кивнул я, телохранителю, – посмотри, может ты, знакомцев сыщешь?

Стоявший за моей спиной Михальский взял лист и, бегло посмотрев, сунул ее себе в карман.

– Сыщем.

– Как знать, – покачал головой дьяк. – Беда в том еще, что доносы и ябеды на сих злонамеренных людишек в Земский приказ давно шли.

– И что?

– Простите, ваше царское величество, за мою дерзость, – но часто ли вам докладывали об этих беспорядках?

– До сего момента не было, – вынужден был признать я.