Азимут бегства

Котлер Стивен

Вторая половина гостиной превращена в кабинет с массивными деревянными книжными полками. Иония, растянувшись в огромном кресле, рассеянно смотрит на балки, поддерживающие потолок. В камине горел огонь, но он давно потух, и на пепле не видно ни единой искорки.

Маленького стола вполне достаточно для того, чтобы положить на него ноги и стопку книг — семь копий «И Цзин», комментарии на китайском, английском, арабском, еврейском. Есть здесь и редкая санскритская книга, трактующая календарь как карту мира. Идея этого сочинения, однако, темна. Шестьдесят четыре папки, каждая из которых набита записями и рисунками. Одна

папка у него на коленях, открыта. Он читает: гексаграмма тринадцать — общность, Цзи-йен над Ли, отец и вторая дочь, помни, что Ли — это рвущееся вверх пламя. Вильгельм утверждает, что это помогает преодолеть великую воду — единство помогает пересечь ее, таков его перевод с китайского. Дай по десять футов на каждую линию. Пять сплошных, одна прерывистая — пятеро мужчин, одна женщина. Один мужчина не найден — фотограф, хотя Иония не уверен, что это правильный выбор. В любой таксономии, где временная структура основана на нефиксированной переменной… и так далее, и тому подобное. В каждой папке почти по пятьдесят страниц, фиксация всей жизни.

Из спальни выходит Кристиана, на ней старый халат, он так ей велик, что приходится на запястьях закатывать рукава. Распущенные волосы свисают почти до пояса, глаза еще блуждают в потустороннем сонном мире. Она встает в коридоре на одну ногу и начинает потирать пальцами босую подошву до тех пор, пока не находит нужную точку. Пятка прижата к колену, стопа выгнута дугой. Тридцать секунд давления, голова ее проясняется, и Кристиана идет принимать душ.

В гостиной Иония закрывает глаза и снова засыпает. Кристиана тихо выходит из ванной, стряхивая с волос последние капли воды и аккуратно ощупывая ногами коврик на полу. Полотенце летит на вешалку, а Кристиана надевает старый свитер, который кто-то уже носил в колледже. Войдя в кабинет, она берет с колен Ионии папку, не заглядывая в нее, закрывает и кладет на полку вместе с другими внутри низкого шкафчика. Пальцами она медленно проводит по его груди и по шее, но проходит еще почти полминуты, прежде чем Иония приходит в себя. Случалось, что при пробуждении он видел и более страшные вещи.

— С добрым утром?

Ее голос доносится из той дали, куда отваживаются заглядывать немногие из мужчин.

Иония не будет даже пытаться. Она сильна и нежна одновременно, очень изящное сочетание, редкое, особенно в наши дни, но есть в ней что-то очень преходящее, словно она в любой момент может исчезнуть. Такое впечатление, словно она сумела построить всю свою жизнь из мгновения, исчезающего в никуда. Он протягивает руку, чтобы прикоснуться в ней, но она уклоняется едва заметным движением. Если не считать ответов на некоторые вопросы, она — единственное, что ему стало по-настоящему нужно впервые за долгое-долгое время.

— С добрым утром, — говорит он, резко садясь и с треском ворочая шеей. — Габриаль и Липучка уже здесь?

— Они будут ждать нас у подъемника.

— Да, я забыл. Хочешь, я сделаю тебе кофе? — Колени его трещат, когда он встает.

— Нет, кофе приготовлю я, а ты разбуди Койота, — отвечает она, выходя в кухню.

Солнце уже начало прогревать воздух. Должно быть, когда-то и она была маленькой девочкой, у нее были крошечные пальчики и мама, которая, быть может, уже мертва, но все равно остающаяся чудом, удерживаемым памятью. Удивительно, но он не может представить себе ничего подобного.

21

—

Кто такой этот Иония?

Липучка стоит на снежном ковре и смотрит в небо. Руки его раскинуты — в каждой по снежку. Габриаль стоит за его спиной, ближе к дому; облокотившись на кузов пикапа. Машина, покосившись, стоит на тонкой кучке гравия, за пикапом — дом, за домом занимается рассвет, а за ним… впрочем, это трудный вопрос. Так же, как и тот, что задает Липучка.

— Это не самый легкий вопрос, — отвечает Габриаль.

Он засовывает лыжи в длинный тубус, привязанный к подпорке, приделанной к кузову пикапа. Лыжи немного скрипят, при ходьбе по заснеженной дороге они поют, как сверчки.

Он оборачивается к Липучке.

— «И Цзин» — это книга возможностей. Шестьдесят четыре гексаграммы, шестьдесят четыре возможности. Сначала я думал, что Ионию тянет к возможностям.

— Того, кого благословляет Бог, не может проклясть ни один смертный.

— Что это значит?

— Иония справился с шестьюдесятью четырьмя возможностями. Большинство людей еле справляются с двумя.

— С шестьюдесятью пятью.

Липучка морщит лоб.

— Иония считает, что существует шестьдесят пятая гексаграмма. За ней-то он и охотится.

— Значит, вот чем мы здесь заняты?

Габриаль кивает. Он обрабатывает напильником полотно лыжи Липучки. После каждых трех движений он останавливается и проводит пальцем по краю лыжи.

— И как же он собирается это сделать?

— Он старается воплотить в действие каждую гексаграмму «И Цзин». Это книга перекрывающих сил, а Иония создает ситуации, — говорит Габриаль, словно это самая что ни на есть естественная вещь в мире. — Это все, что он делает. Он думает, что когда он хорошо воссоздаст все шестьдесят четыре гексаграммы, то будет знать, где искать шестьдесят пятую.

— Книга сама скажет ему?

— Ну да.

Габриаль тоже знает, что Иония думает о шестьдесят пятой гексаграмме: это место, где мир свертывается, образуя складку на карте.

— Вот это он и делает, — заключает Габриаль. — Мы делаем.

Он перестает водить напильником по лыже и поднимает глаза.

— Можешь кататься.

Мимо проезжает машина, задевая шинами край гравия на дорожке Липучки. Оба оборачиваются и смотрят на град мелких камней, летящий из-под колес.

— Значит, он немного чокнутый, — улыбаясь, произносит Липучка.

Габриаль молчит. Он не знает, чокнутый ли Иония, но не хочет думать об этом; не стоит даже начинать.

На парковке они плюют на ладони и пожимают друг другу руки. Этот ритуал Пена несколько лет назад показала Койоту. Старый славянский обычай. Люди не сдаются, они говорят этим: «Будь что будет, весь мир не стоит нашего плевка».

Габриаль и Липучка уже стоят возле билетного павильона, ожидая остальных.

Троица приближается к подножию горы, Иония всматривается в ее вершину. Даже слабый ветер может опрокинуть человека, а сильный порыв может выбить с трассы, изменить угол спуска или вообще сломать лыжника пополам. В Иерусалиме много говорили об этом, а там люди знают толк в переменчивом ветре.

Иония достает из внутреннего кармана пачку билетов на подъемник.

— Не надо этого делать, — говорит Липучка. — Мы сами купим билеты, покататься с тобой — для нас удовольствие.