Азиат

Шмаков Александр Андреевич

— Не тяни, сказывай, — обратился к Герасиму Пятибратов.

— Переезжаю в Саратов.

Яков Степанович радостно прихлопнул и понимающе поднял руки.

— По такому случаю не грех пропустить и по чарочке.

Он подогнул скатерть на столе, принес графинчик с наливкой, две рюмочки и закуску.

— В нашем полку прибыло. Ясненько!

Они чокнулись.

— Я догадываюсь. Не обошлось дело без Арцыбушева.

Мишенев согласно кивнул.

— А теперь сказывай все по порядку.

— Работать вместе, радости

и печали — поровну с тобой, Барамзиным и Голубевой. Мне заново не начинать.

Герасим вынул из внутреннего кармана пиджака «Искру» со статьей Плеханова:

— Свеженький номер.

Он положил газету на стол, разгладил ладонью изгибы и стал читать вслух.

— «Мы, всегда враждуя с ревизионизмом, вовсе не всегда обязаны враждовать с ревизионистами…» Каково, а?

— Давай дальше, — помрачнел Яков Степанович.

И Герасим читал о том, как Плеханов предлагал проявить к меньшевикам «мягкость, миролюбие, снисходительность».

— Слюнтяйство! — сурово и негодующе крикнул Пятибратов. Он грустно покачал головой и тяжело вздохнул.

— Беспринципность, — сказал Мишенев. — Она дорого обойдется. Недаром Владимир Ильич вышел из редакции.

— Об этом надо толково рассказать ребятам, а то они спрашивают, в чем дело, спорят, особенно на сталелитейном. Хорошую память оставили там ваши уральцы. До сих пор вспоминают Рогожникова с Тютевым.

— Недавно арестованы.

— Жаль. Очень жаль.

— Не будем терять времени, Яков. Надо бы собраться, обговорить, высказать свое отношение вот к этому, — он потряс газетой в воздухе, — «Искра», да не та…

Они условились, что сегодня же вечером встретятся и все обмозгуют. Яков Степанович сказал, что пригласит Марию Петровну, Барамзина и еще одного надежного паренька, гимназиста Володю Антонова — руководителя рабочей молодежи.

— Ну, ты отдохни с дороги. Располагайся, как дома, а я пойду, — Пятибратов весело подмигнул. — Вовремя ты появился, Герасим.

Все, кажется, как нельзя лучше началось. От встречи с Пятибратовым на душе потеплело. Устроится в страховой отдел губернского земства — в этом помогут товарищи. И жизнь пойдет своим чередом, как в Уфе, напряженная, полная забот и тревог.

«Все, все будет, Герасим! — сказал он себе. — А теперь, действительно, не мешает и отдохнуть».

Герасим прилег на мягкий диван, покрытый ковриком, в чем был, не раздеваясь. Дорожная усталость брала свое. Он заснул крепким сном. И проснулся, когда стукнула дверью Саша.

— Я не разбудила гостя? — спросила она, протягивая Герасиму руку. Посмотрела на него широко открытыми, улыбающимися глазами, поправила пышные пряди волос.

— Здравствуйте, Саша, здравствуйте! Простите великодушно, прилег с дороги и уснул.

— А я уже сбегала к Марии Петровне. Вот-вот придет.

Она блеснула карими глазами, дала понять Мишеневу: осведомлена о вечерней встрече комитетчиков. Герасим не удивился. Понимал:

Саша, как и Анюта, посвящена в их дела. Выполняла поручения комитета, когда не мог это сделать по конспиративным соображениям Пятибратов. Кружок, в котором она занималась, вела в фельдшерской школе Голубева.

Ждать Марию Петровну пришлось недолго. Она зашла, тряхнула зонтиком. По глазам, смотревшим на него с любовью и надеждой, Герасим Михайлович понял: Голубева тоже рада его появлению в Саратове.

— Поможете нам, Герасим Михайлович, а то мы совсем запарились, хоть плачь, — откровенно призналась она.

Три дня назад Мария Петровна получила весточку от Ленина. И сразу как бы отодвинулось уныние. Уж больно много хлопот причиняли «бесы» — транспортеры, доставляющие заграничную литературу. Владимир Ильич напоминал о давних встречах в Самаре и выражал желание возобновить старую дружбу. Голубева все еще находилась под впечатлением доверчивого и искреннего письма.

— Как чувствует себя Касатушка? — спросила Мария Петровна.

Мишеневу было приятно, что она вспомнила об Анюте и назвала тем милым именем, которым ласково называл он Анюту в самые счастливые минуты их жизни. Голубева, разумеется, не знала об этом, просто упомянула конспиративную кличку лишь потому, что хотела подчеркнуть другое — недавний приезд Анюты в Саратов за литературой по поручению Лидии Ивановны Бойковой.

— Сейчас ей трудновато: ждет ребенка, — ответил Герасим.

— Одно другому не мешает. Я тоже мать… Надо, чтобы Касатушка быстрее прилетела сюда.

— Я еще сам не устроен, Мария Петровна.

— Все устроится, а с квартирой поможет Егор Васильевич Барамзин.

— Дело не только в квартире. Я не знаю, долго ли задержусь в Саратове. Могут отозвать и направить в другой город.

— И все же Анне Алексеевне лучше перебраться сюда. Надо заканчивать фельдшерскую школу.

— Пожалуй, вы правы, но не будем загадывать…

Герасим Михайлович не мог знать, что в Самаре уже получено письмо из Женевы. Крупская писала:

«Хорошо, если бы вы послали какого-нибудь делегата большинства в Сибирь, например, Петухова (Мишенева), а то оба сибирские делегаты от меньшинства и, чай, несут им ниведь о расколе».

Поездка в Сибирь отпала лишь потому, что Герасим Михайлович был направлен в Саратов чуть раньше полученного письма.

Барамзин пришел с Яковом Степановичем.

— Легок на помине, — Мария Петровна развела руками. Егор Васильевич снял очки, протер их, снова водрузил на переносицу, протер мокрую бороду. И только после этого поздоровался за руку сначала с женщинами, а потом с Мишеневым.

— Привет первой ласточке на саратовской земле! — сказал он, вкладывая в эти слова определенный смысл. Мишенев был первым в городе, кто мог передать впечатления непосредственного участия в работе съезда.