Азенкур
Шрифт:
Том Перрил хихикнул.
— Какие будут распоряжения, святой отец? — устало спросил Уилл Сноболл.
— Творить Божье дело, мастер Сноболл, святое Божье дело. Ступайте.
Лестницу нашли как раз к тому времени, когда на площади появился сэр Эдвард Дервент, удерживая на широких плечах четыре мотка веревки. Сэр Эдвард, сильный и коренастый, был латником и носил накидку с полумесяцем и звездами, как у стрелков, только почище и поярче. Лицо его было изуродовано в битве при Шрусбери, когда
— С колоколов сняли, — объяснил он, сваливая на землю тяжелые петли веревок. — Вяжите их к перекладине, я не полезу.
Сэр Эдвард командовал латниками лорда Слейтона, и уважали его не меньше, чем боялись.
— Хук, давай ты! — велел сэр Эдвард.
Хук, взобравшись на лестницу, стал привязывать к брусу колокольные канаты тем же узлом, каким привык крепить пеньковый шнур вокруг зарубок на концах лука. В отличие от шнура, толстые канаты поддавались с трудом. Закончив, Хук соскользнул вниз по последней привязанной веревке, показывая, что узлы закреплены надежно.
— Скорей бы уж все закончилось, — раздраженно бросил сэр Эдвард. — Надоело тут торчать. Чье пиво?
— Мое, сэр Эдвард, — отозвался Роберт Перрил.
— Будет мое, — кивнул сэр Эдвард, опрокидывая в себя кружку.
Под его гербовым налатником виднелись кожаная куртка и кольчуга. На поясе висел меч без единого украшения — простой клинок и обычная стальная рукоять с двумя ореховыми накладками поверх хвостовика: меч сэр Эдвард считал орудием ремесла, потому так буднично и зарубил им тогда мятежника, снесшего ему алебардой пол-лица.
Теснимая солдатами и священниками толпа — чуть больше полусотни мужчин и женщин, молодых и старых — уже застыла посреди площади. Кое-кто, упав на колени, молился.
— Всех не сжечь, — с сожалением произнес сэр Мартин, — слишком многих придется тащить в ад на веревке.
— Коль они еретики, надо жечь всех, — буркнул сэр Эдвард.
Священник досадливо скривился.
— Будь на то Господня воля, Он бы дал нам дров в изобилии.
Начали появляться зеваки. Городом по-прежнему владел страх, однако обыватели как-то почуяли, что главная опасность уже позади, и стали подтягиваться к рыночной площади. Сэр Мартин велел лучникам их пропускать:
— Пусть видят, им полезно.
Обыватели глядели мрачно и, несмотря на проповеди монахов и священников в оправдание готовящегося действа, явно сочувствовали осужденным. Те, по словам проповедников, выходили врагами Христа и дурными плевелами посреди чистой пшеницы: теперь, мол, отвергнув предложенную им благодать покаяния, они сами выбрали вечный удел, к которому им и предстоит перейти.
— Кто они есть-то? — не выдержал Хук.
— Лолларды, — ответил сэр Эдвард.
— Что
— Еретики, неумытая твоя морда, — с удовольствием встрял Сноболл. — Собирались бунтовать против нашего милостивого короля, а теперь пойдут прямиком в ад.
— На бунтовщиков вроде не похожи, — заметил Хук.
Среди приговоренных были в основном пожилые и даже старики, много совсем юных, здесь же девушки и женщины.
— А ты на вид не смотри, — заявил Сноболл. — Еретики — они и есть еретики, чтоб им сдохнуть.
— Такова Божья воля, — рявкнул сэр Мартин.
— А почему они еретики? — не отставал Хук.
— Что-то мы сегодня любопытны, — прорычал сэр Мартин.
— Мне тоже интересно, — поддержал брата Майкл.
— Потому что церковь так решила! — огрызнулся сэр Мартин, но тут же опомнился и сменил тон. — Веруешь ли ты, Майкл Хук, что гостия, возносимая мной во время мессы, непостижимо пресуществляется в святое и возлюбленное тело Господа нашего Иисуса Христа?
— Конечно, святой отец!
— Ну вот, а эти не верят. — Священник дернул головой в сторону лоллардов, преклонивших колени на грязной площади. — Считают, что хлеб остается хлебом. Дерьмоголовые мерзавцы. А веруешь ли ты, что святейший наш Папа есть наместник Господа на земле?
— Да, святой отец, — ответил Майкл.
— Слава богу, а то пришлось бы тебя повесить.
— А я думал, Пап двое, — вставил Сноболл.
Сэр Мартин предпочел не услышать.
— Ты когда-нибудь видел, как жгут грешников? — спросил он Майкла.
— Нет, святой отец.
Сэр Мартин плотоядно осклабился.
— Они вопят, юный Хук, вопят как кабан при холощении! Еще как вопят! — Он вдруг обернулся и ткнул длинным костистым пальцем в грудь Нику. — И ты, Николас Хук, должен внимать тем воплям, ибо они суть литургия преисподней! А тебе туда и дорога!
Священник вдруг широко раскинул руки и закружился на месте, напомнив Хуку огромную чернокрылую птицу.
— Остерегайтесь ада, парни! — упоенно провозгласил он. — Остерегайтесь ада! Никаких грудей по средам и пятницам! И всякий день творить Божье дело со тщанием!
По всем концам площади с таких же, как у «Быка», перекладин спустили еще веревки, и солдаты, разделив толпу на группы, подогнали жертв к импровизированным виселицам. Мужчина из приговоренных еще кричал напоследок своим, что надо уповать на Бога и что они нынче же встретятся в раю, — но королевский стражник, ударив его кулаком в кольчужной рукавице, сломал ему челюсть, и крик смолк. Мужчина оказался из тех двоих, кого вели сжигать, и Хук, стоя в стороне от прочих, наблюдал, как осужденного подняли на бочку со щебнем и привязали к шесту, набросав побольше хвороста к ногам.