Айза

Васкес-Фигероа Альберто

— Для чего?

— Любой человек имеет право это знать. Только собаки рождаются, не зная, откуда они взялись… Боже! — неожиданно взвыл он, хлопая себя по лбу ладонью. — Почему бы тебе не взорваться и не оставить меня в покое?

— У вас нет аспирина?

— Я уже проглотил упаковку.

Айза смотрела на Гойо несколько мгновений и, по-видимому, поняла по его покрасневшим глазам, какую боль он испытывает; очень медленно девушка встала на ноги и подошла к нему.

— Я попытаюсь вам помочь, — сказала она. — Повернитесь-ка!

Она встала за его спиной, обхватила его голову руками и кончиками

пальцев потерла виски.

— Моей матери это помогает. И моему отцу помогало после очень напряженного дня… Закройте глаза и постарайтесь расслабиться, — приказала она. — Ни о чем не думайте.

Через пять минут Гойо Галеон открыл глаза, словно выйдя из глубокого транса, и с удивлением обнаружил, что Айза уже вернулась в гамак, а его невыносимая боль прошла.

— Как ты это делаешь? — пораженно спросил он.

Она пожала плечами:

— У меня с детства был Дар приносить облегчение страждущим… — Она лишь улыбнулась, словно посмеиваясь над собой. — Я не совершила ни одного чудесного излечения, но справлялась с головной болью, простудами и детскими поносами.

— Ты необычное существо, — согласился мужчина. — Разговариваешь с мертвецами и облегчаешь страдания больных. Имея половину твоих способностей, немало людей разбогатело. Что ты забыла в саванне?

— Мертвым не нравится, чтобы на них наживались. — Айза вновь улыбнулась, но на этот раз с горечью. — Меня наделили Даром, чтобы страдать, а не чтобы им наслаждаться. Если бы я попыталась им воспользоваться, он обернулся бы против меня.

— Порой ты кажешься такой старой! — Гойо глубоко вздохнул, желая показать, что его одолевают сомнения. — Что же мне с тобой делать? — спросил он.

— Отпустить меня.

— Нет. Только не это. — Тон Гойо Галеона выдавал глубокую решимость. — Я же тебя предупреждал, что трюки тебе не помогут. — Он надолго замолчал, и чувствовалось, что то, что он собирается сказать, стоит ему невероятных усилий. — Однако я готов заключить новое соглашение: если за два дня ты выяснишь, кто мой отец, я тебя отпущу. Можешь это сделать?

— От меня это не зависит, — прозвучал искренний ответ. — Если ваша мать захочет мне об этом рассказать, она придет и расскажет, но сама я ничего не могу сделать.

Гойо долго молчал; потом он посмотрел на руки, словно его неожиданно заинтересовали ногти, и, не поднимая головы, спросил:

— Скажи-ка, это и правда была она?

— Кто? Ваша мать?

Он кивнул и спросил снова:

— Она действительно была здесь, сидела и смотрела на меня, укоряя в том, что случилось с моими братьями?

Айза лишь молча кивнула в ответ; Гойо искоса взглянул на нее и вновь сосредоточился на своих ногтях, вычищая из-под них грязь.

— Возможно, у нее достаточно причин, чтобы сердиться на меня, — признал он. — Но она не имела права производить нас на свет, словно крольчиха, которая рожает детенышей, не заботясь о том, кто их отец и чем они будут заниматься в жизни. Рамиро получился косоглазым, Хасинто — горбатым, а Флорентино — полудурком. Анастасио Тринидад был мерзким пьяницей, от которого за двадцать метров разило ромом, вечно ходил облеванный и не мог связать и дюжины слов… Ты считаешь, что Сеферино заслуживал такого отца? Считаешь, что кто-то в этом мире заслуживает такого отца?

— А

вы считаете, что ваш отец, кто бы он ни был, заслуживал сына, который похваляется тем, что убил двести человек? Я пытаюсь вас понять, но у меня ничего не получается. Из-за чего такой интерес к тому, кто был вашим отцом? Важно то, какие люди мы сами, а не наши родители.

— Ты можешь так говорить, потому что ты их знала. А я не знаю, что именно заставляет меня поступать так, как я поступаю, и что за кровь течет у меня в жилах. Мне необходимо знать, почему я такой, какой есть…

— Возможно, — согласилась Айза. — Но думаю, что, если бы вы всю жизнь помогали людям, вам не понадобилось бы спрашивать себя, почему вы так поступаете. — Она встала, словно сочтя разговор законченным. — У меня два дня. Не так ли?

— Два дня, — подтвердил Гойо. — Если послезавтра я получу ответ, я вызову кого-нибудь из моих людей, чтобы он проводил тебя до «Кунагуаро». В противном случае я тебе гарантирую, что, даже если моя мать кинется мне в ноги, это меня не остановит. Меня можно поймать врасплох один раз, но не второй…

Это была правда. Гойо Галеон провел самую скверную ночь в своей жизни, явственно ощущая присутствие своей матери, умершей одиннадцать лет назад, а потом еще и нескончаемый день непереносимых мук головной боли: впору было сойти с ума, — однако он умел быстро встряхиваться и выходить из любого положения. Когда его брат Рамиро упомянул о необыкновенно красивой девушке, которая разговаривает с мертвыми, это показалось ему вздором, хотя, как всякий истинный льянеро, он всегда был склонен верить в истории о привидениях и призраках и теперь, лично познакомившись с Айзой и став свидетелем ее способностей, не сомневался, что они настоящие, но тем не менее не собирался позволять ей вмешиваться в его жизнь.

Возможно, для него важнее было не то, что дух его матери явился Айзе, чтобы рассказать, что ни сержант Кирога, ни Анастасио Тринидад не могли быть его отцом, а то, что ему пришлось признать, до какой степени он повлиял на своих братьев, когда они сбились с пути истинного, и насколько иными могли бы стать их судьбы, если бы он сумел направить свое бесспорное влияние в лучшую сторону.

Когда ночь застала его под саманом, на котором он однажды повесил колумбийскую девчонку — даже имени ее не запомнил, — он понял, что всегда испытывал глубокое презрение к братьям. Они казались ему грубыми, невежественными и страшно недалекими, а единственный, кто обладал хоть какими-то качествами, делавшими его достойным внимания, был таким косоглазым, что невозможно было смотреть ему в лицо, да вдобавок влюбился в шлюху Имельду Каморру и пошел в услужение к такому уроду, как Кандидо Амадо.

Кто мог гордиться такой семьей? Полуграмотная буфетчица, задарма отдававшаяся пастухам, пьянчугам и голодранцам, и восемь братьев, которые и ввосьмером не сумели бы прочесть хотя бы одну газету.

И неведомый отец.

Гойо Галеон больше, чем кто-либо, с детства испытывал настоятельную потребность узнать, кто был его отцом, и, кроме того, узнать, что тот был замечательным человеком — таким, от кого он унаследовал кровь, отличавшую его от братьев и служившую оправданием того, что, взрослея, он превратился в самого грозного человека на равнине.