Айлсфордский череп
Шрифт:
В общем, моя убежденность в причастности мужа и его помощника к смерти Эдварда все крепчала, и вот однажды, когда мне стало совсем невмоготу, я явилась в лабораторию, где и застала его врасплох. И когда я увидела на обшитом медью столе череп, на меня как откровение снизошло. Мне тотчас стало ясно, что это череп моего сына. Да, я понимаю, звучат мои слова безумно, но поверьте, именно так все и было. Вот только это был уже не просто череп, поскольку, к моему ужасу, работа над ним была завершена. Рядом с ним лежала тетрадь с записями, сделанными рукой моего мужа. Он скрупулезно описывал все свои эксперименты, словно производил вскрытие кошки.
Я обвинила мужа в убийстве, но ему достало наглости заявить, что с подобными обвинениями мне стоит обратиться к собственному отпрыску. Мол, изъян кроется в моем же потомстве.
Тут мне стало ясно, что он собирается убить и меня в придачу. И тогда я исполнилась решимости дать ему отпор. В душе я была мертва уже очень долгое время, и в тот момент настоящая смерть представлялась мне гораздо более желанной, нежели жизнь. Когда же мой муж имел глупость повернуться ко мне спиной, я схватила обеими руками тяжеленный стеклянный куб и что есть силы ударила его по голове. Он повалился на пол, да так и остался лежать, прямо как мертвый, хотя мне в это и не верилось. Затем я взяла череп Эдварда и стала искать, во что бы его спрятать, потому что хотела забрать его с собой, если уж мне суждено будет выбраться. Да, вещь эта воплощала сущий ужас, но ведь ничего другого от сына у меня не оставалось. Но мне так и не удалось ничего отыскать, и тогда я швырнула тот стеклянный куб в окно, а вслед за ним и череп. Он так и покатился по траве вдоль речушки, что огибает верховья фермерских угодий. Тетрадь мужа я сунула себе под корсаж. А потом принялась громить вокруг все подряд, потому что меня вдруг захлестнула ненависть к мужу, неистовая ярость на его нечестивые деяния. Я сшибла лампу, и ее горящее масло тут же залило гору каких-то ящиков и бумаг, и лаборатория вмиг занялась пламенем. Хорошо, только и подумала я, сожгу его заживо.
Но удача отвернулась от меня. Мой муж вдруг пришел в себя и поднялся на ноги. Как мне показалось, поначалу он даже не знал, что предпринять в первую очередь — убить меня либо броситься тушить пожар, поскольку к тому времени уже занялись занавески. А потом огонь переметнулся на старые деревянные панели, и из-за дыма нам пришлось выбежать наружу. Муж лишь тогда и заметил, что череп со стола исчез, вот только ему уже было не до расспросов, потому что в нашу сторону неслась толпа деревенских жителей, и некоторые с оружием в руках. И среди них был и мой порочный сын. В те дни в Айлсфорде еще существовала должность сельского стражника, и Нарбондо явился к нему и донес, что его отчим — вивисектор, да к тому же убийца его брата Эдварда. Мое присутствие возле лаборатории его заметно удивило, а уж пожар и вовсе поверг в ужас. Правда, я-то знала, о чем он жалел, и была только рада лишить его этого и увидеть отчаяние на его лице. Он дал отчиму возможность завершить свою мерзкую работу, а потом предал его, намереваясь завладеть черепом. И вот теперь он не достался ни одному из них.
Моего мужа уволокли прочь, и найденного под обугленным полом лаборатории оказалось вполне достаточно, чтобы вздернуть его. Вдобавок на суде Мэри Истман присягнула — несомненно, по наущению Нарбондо и к своему нескончаемому стыду, — что видела своими глазами, как мой муж убил Эдварда, так что его судьба была предрешена дважды. Меня же ни в чем не обвинили. Для местных я давно превратилась в объект жалости, и когда все узнали, что мне удалось оглушить собственного мужа и поджечь лабораторию, я и вовсе стала едва ли не героиней.
Вскоре после этих событий Нарбондо исчез из Айлсфорда, и больше сюда не возвращался. Здесь его ничто не интересовало, а для нечестивых деяний сцена требовалась пошире. Я знаю, он искал череп среди руин лаборатории, поскольку там обнаружили несколько других черепов разной степени отделки и обугливания. Теперь-то я думаю, что Нарбондо все же подозревал меня в утаивании этой вещи, хотя никогда и не обвинял меня в этом. Возможно, опасался, что Мэри Истман
Матушка Ласвелл умолкла, и Сент-Ив понял, что она плачет. Кракен участливо взял ее за плечо, и женщина благодарно накрыла его руку ладонью.
— Вы общались с его духом? — немного подождав, переспросил Лэнгдон. — В буквальном смысле?
— Именно так, — подтвердила хозяйка. — Ночами, когда над полем вставал туман, я проецировала его… черты, если вам угодно, прямо на дымку, и он появлялся в своем предсмертном обличье, мальчиком. И даже с некоторым подобием жизни — по крайней мере, он двигался. Он явно понимал, что я где-то поблизости, хотя вряд ли меня видел — уж точно не в том смысле, как я сейчас вижу вас перед собой. Говорить мой сын, конечно же, не мог, но по лицу его было видно, что он страдает, и меня неизменно терзал страх, что именно мои призывы и являются причиной его мук. Я целиком и полностью отдавала себе отчет, что совершаю нечто порочное. И чтобы хоть как-то сохранять здравый рассудок, употребляла настойку опия, хотя наркотик лишь обострял мою тоску, так что вскоре порочность моя, по сути, только удвоилась. Стремление поддерживать жизнь в мертвом — это затянувшееся самоубийство, понимаете? Я всегда знала, что обязана похоронить моего Эдварда, и с помощью Уильяма в конце концов сделала это.
Кракен сидел, уставившись на стол, и молча кивал. Затем произнес:
— Около года назад, сэр, в середине июля. Мы пришли на кладбище, и при содействии сторожа похоронили череп вместе с телом мальчика.
— А теперь его забрал Нарбондо, — подытожил Сент-Ив. — Для завершения своего деяния ему оставалось только убить Мэри Истман.
Билл поерзал на стуле, прочистил горло и сказал:
— Или же для его начинания, сэр, — затем он обратился к Матушке Ласвелл: — Врата, Матушка. Расскажите профессору о вратах. Понимаете, сэр, теперь наша новая напасть — врата.
Женщина кивнула и после некоторых раздумий заговорила:
— Здесь-то мы и совершили ошибку, профессор. Я не требую от вас веры в то, что сейчас вам раскрою, но знайте, что сама верю в это всем сердцем. Призрак Эдварда интересовал моего покойного мужа вовсе не ради него самого, а для того, чтобы воспользоваться им в своих целях. Духам не место в мире живых. И они стремятся покинуть его, но порой по причинам, лежащим за пределами наших познаний, не делают этого. Выражаясь простым языком, Джон Мейсон бился над способом открытия пути в страну мертвых, дабы посетить ее вслед за призраком, а затем вернуться.
В тонкостях, сэр, я не разбираюсь, поскольку записи в тетради моего покойного мужа относительно открытия врат сводились к наброскам да намекам. Еще там имелись комментарии к работе Джона Мейсона над светильниками, как он называл черепа. Результаты исследований Мейсона моему мужу представлялись ни на что не годными. Свои же знания он большей частью держал в голове, так что теперь они нам, естественно, недоступны.
Тем не менее юный Нарбондо на протяжении нескольких лет доступ к ним имел. Джон Мейсон разнес себя на куски, взорвав пыль в зернохранилище. Он намеревался спроецировать духа, пребывающего в мире живых, на висящее облако пыли непосредственно перед ее взрывом. Одному Богу известно, удалось ли ему открыть врата в преисподнюю. Однако я уверена, что в некромантии мой муж разбирался куда больше Джона Мейсона. Знания его были весьма обширны, профессор, — знания мистические и зловещие, если вас не смущает само употребление этого слова в таком контексте. И в определенных кругах его очень боялись. Нарбондо же страха перед ним не испытывал совершенно, даже в детстве, и, более того, использовал его в своих целях, как муж использовал других. И я нисколько не сомневаюсь, что Айлсфордский череп, как его именовал мой муж, для Нарбондо не относится к разряду простых человеческих останков. Он ни на секунду не воспринимал его как часть моего покойного сына. Людей и вещи он рассматривает исключительно с позиции полезности для себя.