Автограф
Шрифт:
— Вы дочь знаменитого писателя. Вам все дозволено.
— Почему вы так говорите?
— Почему вы так делаете?
— Рюрик груб.
— Он ваш друг. Я вправе был заподозрить в этом и вас.
— Я понимаю.
— Вот видите.
— Мама решила показать ваш сценарий Кипрееву.
— Вы хотите, чтобы я смягчился?
Виталий разговаривал с Гелей у подъезда ее дома. В квартиру подняться отказался. Он должен быть обиженным. Сценарий попадет к Кипрееву! Сработал телефонный провод. Виталию только бы зацепиться,
— Мама огорчена. Просила заходить.
— А вы, Геля?
Геля потянула дверь подъезда, и Виталий не понял, слышала она вопрос или нет. Была она сегодня в брючках и в замшевой куртке. Из сумочки, как всегда, торчала деревянная коробка с гримом. Ничего не скажешь — выставочный экземпляр.
У входа в бар Рюрик столкнулся с Вадимом Ситниковым.
— Как дела?
— Своим чередом.
— Давно тебя здесь не было.
— Своим чередом.
Вадим появлялся в баре неизвестно отчего усталый и неизвестно отчего одинокий. Всем говорил, что ищет спутницу жизни, хотя бы на сезон. Она должна быть глупенькой. На ушах — петельки волос, ходит, улыбается и, главное, молчит. Интеллектуалки не нужны, хватает в кофейном зале клуба. Пытался приблизить к себе Зину Катанину. Теперь не просто побаивается Зины, а не доверяет, когда она стоит за спиной. Светлоглазый тигрик. Леня Потапов смельчак. Как бы не взвыл о помощи — человек в клетке.
Ситников сидел, равнодушно взирал на трезвый хаос, как он называл данное заведение, и грустил. Не писалось, не гулялось. Бывает у нормальных людей. В принципе он нормальный человек, только с поврежденной критикой репутацией, а может, наоборот — с утвержденной критикой репутацией. Кто теперь что поймет? Каждый ходит с миноискателем. Впасть в скепсис, что ли; разрушить немножко себя и отношение к действительности. Разве здесь впадешь в скепсис? Не держат настоящей выпивки. Нынче они здесь говорят, танцуют. Денег хороших нет, и познакомиться не с кем. Пропал вечер. Таня Апряткина неприкосновенна. И на работе она.
Ситников медленно пошел к выходу, унося на своих покатых вялых плечах неизменный замшевый пиджак.
— Удаляешься? — крикнул Рюрик.
Ситников мрачно махнул рукой:
— Своим чередом.
— Не хочешь извращать вкус? Запрезирал нас совсем.
— Пойду попробую поработать. Ты никогда не ходил с миноискателем?
— Нет.
— Я тоже. А надо бы.
— Ты к чему это применительно?
— К Эскусству.
— Угощаю коктейлем, — сказал Саша.
— Нет. Абзац.
Ситников опять мрачно махнул рукой и ушел.
Рюрик сидел перед стойкой на высокой никелированной табуретке. Саша готовил ему коктейль в шейкере. Он сверкал в руках Саши, как цирковая булава. Перестав встряхивать шейкер, Саша открыл его и вылил содержимое в стакан. Добавил шампанского.
— Шампанское изобрел монах? —
— Монах. Во фляге у него забродили остаточные дрожжи и сахар расщепился на спирт и углекислоту.
— Поэтично объяснил.
— Не нравится?
— Не нДравится. Где взять тысячу человек? — вдруг спросил Рюрик и придвинул к себе стакан.
— Может, тебе сегодня не надо пить углекислоту?
— Я серьезно. Мне надо тысячу человек, как минимум. — Рюрик отхлебнул коктейль. — Ничего углекислота. Поставить бы спектакль на улицах города.
— Скромняга.
— А что, я бываю скромным.
— Выпьешь один коктейль и пойдешь домой. Чтобы не разыгралась скромность.
— Твой дед всегда пьет молча?
Сашин дед сидел вдали за столиком. Перед ним был его бокал, наполненный до половины мадерой.
— Называется — созерцать вино.
— Пойду к нему, не завернет?
— С твоей-то скромностью?!
Рюрик взял коктейль и направился к старику Нифонтову.
Саша видел, как Рюрик и дед начали разговаривать. Рюрик говорил, старик молчал. Один раз что-то сказал. Рюрик вернулся к стойке и снова взгромоздился напротив Саши.
— Дон Перильон звали монаха.
— Мог бы и у меня спросить.
— У тебя неинтересно. Остаточные дрожжи. Мне требуется аудиенция в Моссовете.
— Никогда не думал, что тебе нужны аудиенции.
— Сашка, ты знаком с председателем Моссовета?
— Достаешь кооператив? Кому-нибудь?
— Мечтаю о городской площади. И пяток бы приличных улиц достать.
Саша взял у Рюрика стакан, попробовал.
— Думал, может, случайно нитроглицерин. Нет, все правильно.
В бар вошел Лощин в своем безупречном блейзере и, как всегда, в ботинках на завышенных каблуках. Из-под рукава левой руки свисала на ремешке маленькая мужская сумка, овальная, на застежках-молниях. Из бокового карманчика сумки торчала пачка сигарет. Рюрик не без удивления уставился на Лощина — после случая с копейкой опять здесь. Ну, детеныш!
Виталий увидел старика Нифонтова и направился к нему за столик.
— Ты его знаешь? — спросил Рюрик.
— Вполне. Вокруг Гели завихряет. Замечаешь?
— Пока не замечаю, но замечу. Однажды.
— Ты Гелю не обижай.
— С чего ты взял?
— Он завихряет, а ты не замечаешь.
— Я же сказал, замечу. И почищу от хвоста и дальше.
— Не пора ли?
— Освобожусь маненько от Волкова.
— Учти еще отношение к нему Тамары Дмитриевны.
— Жалует его. Как же. Зачем он к твоему старику припарковался?
— Записи выпрашивает.
— Какие?
— Дед перестал в меня верить. Удовлетворяю желания толпы, ваши, значит.
— Давно говорил — вылазь отсюда.
— От вас вылезешь. От тебя.
— Верно. От меня не вылезешь. Скоро прикреплю здесь афишу о Волкове. Премьера!
— Куда Леню задевал?
— Живой Леонид. Трудится, золотобоец. Не саботирует.
— На Волкова. Лощин, значит, и твоего старика обрабатывает.
— Если не обработал.
— А ты что?
— Я? То же, что и ты.