Автограф

Коршунов Михаил Павлович

Она сидела за столиком, между тумбами которого был приколот лист бумаги, до самого пола, прикрывающий ее ноги. Так называемая скромность. Все достоинство ее в том, что швы на чулках всегда ровные. Да, она носила именно чулки. Блондинка, но бесцветная и напоминает моль.

Виталий поклонился одними очками, не мигая поглядел на нее, потом раскрыл папку и вынул книгу о Брандо. Лицо Брандо красовалось во всю обложку.

— Вам.

Она подняла глаза:

— То есть?

Виталий еще раз поклонился очками.

«Сейчас я вас дожму, сокровище мое».

— Маленькая девочка выучивала новые слова и вставляла в свою речь, куда придется. Забавно получалось.

— Ничего не понимаю.

Зашуршали

чулки, она подвигала ногами. Волнующий звук.

— Например, девочка говорит: «Я пошла». Вы ей: «Иди». Она вам в ответ: «То есть?» И вы оказываетесь в некотором тупике.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что вы меня поставили в тупик.

Она небрежно пролистнула книгу. Замелькали опубликованные в книге кадры из знаменитых фильмов с участием Брандо: «Погоня», «Крестный отец».

— Люблю этого актера. Вы дарите?

— То есть? — Виталий улыбнулся очками.

Она взглянула на него с интересом. Попавшаяся на последнюю фразу, вынуждена была улыбнуться. «Дожал», — удовлетворенно отметил Виталий. Теперь он уже не выпадет у нее из тележки.

— Вам заказывали материал?

— Из жизни города. Небольшое наблюдение в критическом плане.

— Сделали?

— Извините, без труда. — Виталий вынул из папки странички с текстом. — О незаконной торговле книгами.

Виталий описал Петю-вертолета. Использовал даже протезный ботинок. А что? Яркая деталь. Легко запоминается. Последствия при встрече с Петей? Никаких последствий. Если Петя-вертолет скажет, что Виталий собрал на него «компро» и этим воспользовался, Виталий ответит: «Ты зарабатываешь на мне, я один раз заработал на тебе».

— Передайте вы сами материал редактору, — попросил Виталий. — У вас рука легкая, я чувствую. Мне отметьте, пожалуйста, пропуск, и я пойду.

Секретарша отметила пропуск, встала из-за стола. Швы на чулках, конечно, ровные. Носить сейчас чулки — это модное ретро.

— Может быть, все-таки обождете?

— Материал в ваших руках, и я верю в успех.

Она вошла в двери к начальству.

Виталий взял со стола красный карандаш, присел и на листе бумаги, который был приколот между тумбами, быстро нарисовал женские ноги в туфельках на высоких каблуках, какие и были на секретарше. Нарисовал так, как было бы видно, если бы она сидела за столом. Отец — ювелир, гравер — обучил элементарному рисунку.

Виталий сменил очки, покинул редакцию. С рисунком — примитивный, пошленький приемчик, но все-таки она еще раз улыбнется в пользу Виталия. А там и лишнее слово скажет начальству. Начальство, глядишь, положит резолюцию: «В эфир». Потом — пусть и нехитрый, но гонорарчик. Миф успеха ему не нужен, никаких явлений искусства, никакого антиквариата он создавать не собирался, чтобы, как говорится, попасть на страницы летописи. Он желает быть стандартом в стандартном мире. Но… опять нюансик — стандартом верхних этажей, с вашего разрешения. Стоит дорого. Он знает. Не извольте беспокоиться. Пока что Виталий занят охотой на девушку с этих верхних этажей. Объект непростой и требует непростого отношения. Неделя за неделей ведется наблюдение, изучается среда, детали конкретной обстановки. На часах двенадцать двадцать — надо спешить, объект в это время выходит из дома и направляется на репетицию в театр. Надо взглянуть, в каком настроении (у объекта тяжело болен отец) и кто при объекте. Наружное, так сказать, наблюдение. Верный способ сбора информации для различных индуктивных размышлений. Но вообще-то в жизни надо быть крокодилом с пушистым хвостом. Жизнь тонкая штучка. Индукция — это ведь способ размышлений от частных фактов к общим выводам.

Геля куталась в воротник шубы, изредка смахивала снег с ресниц,

чтобы видеть перед собой дорогу. Снег был густым, перемешанным с ветром. От такого снега устаешь, он не доставляет удовольствия. Геля шла в театр, по привычке спешила. Дисциплина. В этом отношении — копия матери. Редкое достоинство, которым Геля обладала. Не любила и тех, кто опаздывает. Достоинство, конечно, но не столь значительное. Жизнь на этом не построишь. Чего она хочет от жизни? От театра? Лично в отношении себя? Все имеет. Снисаревский ее не притесняет, как многих других. На репетициях на нее не кричит: «Где масштаб мыслей? Вы работаете в думающем театре! Природа искусства неисчерпаема, так черпайте хоть что-нибудь!» Не топает ногами, сдерживается. За все это надо быть благодарной. Особенно отцу, его имени. В этом Геля тоже отдает себе отчет. Давно все понимает. Приучена матерью.

Геля прибежит на репетицию первой и будет страдать от этого. Валентина Дроздова постарается явиться последней. Может быть, Рюрик ее превзойдет, потому что он непревзойденный мастер опаздывать. У Дроздовой стиль, у Рюрика небрежность. Талантливые, удачливые, независимые. Геля тоже мечтает о независимости. Быть в театре независимой, быть талантливой, быть удачливой. Геля не хочет никому подражать, никакой знаменитости, ни в малейшей степени. Театр в ее жизни давно уже занял прочное особое место, ему принадлежащее. Она захвачена его пространством, ритмом, впечатлениями, волнениями перед премьерами, лично своим отчаянием, которое ее каждый раз одолевает перед выходом на сцену. По натуре она, как говорят в театре, человек ансамблевый. Она пронизана другими, не собой, потому что не индивидуальна. Театр помогает ей утверждаться, хотя бы в качестве такой актрисы, какой она является. Этого ей теперь мало. Она перестала быть скромной, что ли?

И вот бежит, бежит в театр, не скромная, не преуспевающая, не индивидуальная. И слишком естественная в проявлении собственных чувств.

— Ну, здравствуй, — Гелю остановила Дроздова.

Геля удивилась: Дроздова — у служебного входа и в такую рань.

Спросила:

— Чего ты здесь стоишь?

— Жду тебя.

— Меня? — Геля окончательно растерялась. — Но почему здесь, а не в театре?

— Я тебя когда-нибудь укушу.

— Ты что?

— Испугалась?

Геля молчала. К чему этот странный разговор?

— Ну что ты такая — ответить мне даже не можешь. — Дроздова улыбнулась, но ее глаза пронзительно голубого цвета оставались неподвижными. Она умела владеть отсутствием выражения лица.

— Почему не могу?

— Ответь. Мы же ненавидим друг друга. Я тебя ненавижу.

— За что?

— Оставь в покое Рюрика. Он мне нужен. Для удовольствия.

Геля, не узнавая себя, спокойно сказала:

— Но не ты же ему. — И вошла в театр.

В Дроздовой никогда не было чистоты и невиновности. И это помогало Геле в борьбе с ней. А в борьбе с Рюриком? Что, собственно, Геля хочет от Рюрика? А он что от нее хочет? Неужели в этом мире постоянно кто-то от кого-то что-то должен хотеть, иметь? Настроение у Гели было испорчено. Таким театр Геля ненавидит.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Саша Нифонтов вырос в семье потомственных виноделов. Сашиного деда, Грана Афанасьевича Нифонтова, еще мальчиком привели в подвалы князя Голицына, главного винодела Удельного ведомства в Крыму.

Гран Афанасьевич знал созданные магистром римского права собственные вина. Некоторые из них до сих пор хранятся в винотеке Массандры — «Седьмое небо», «Коронационное», «Лакрима Кристи», лафиты. Дед всю жизнь преданно служил вину. Дед давно на пенсии, но продолжает работать теперь в Министерстве пищевой промышленности консультантом.