Аврора
Шрифт:
Почему именно эта съемка? Ведь было еще немало фотографий.
Еще много-много вопросов задавал Цанаев сам себе, заочно Авроре и всему миру. Кое-что ему разъяснил земляк из местных.
— Аврора серьезно изменилась. Нелюдима. Ни с кем из чеченцев не общается, даже избегает нас. Как-то резко сдала, словно обмякла. Постарела… нет жизни в ней, не осталось… По-моему, и с работой у нее плохо, может, нуждается в деньгах.
— Ты ей, пожалуйста, передай это, — Цанаев отдал маленькую коробочку — подарок жены и конверт, в котором его двухмесячная зарплата.
Эта встреча состоялась
А прибыл вечером в аэропорт, он вдруг, чуть ли не нюхом, определил, что она здесь, за ним издалека смотрит, и как он почувствовал, — прощается, прощается навсегда. Но он этого не хотел, а по аэропорту уже объявили, Цанаева просят пройти на посадку, а он не шел, все ходил, озирался, выискивал ее — не нашел. И когда его одного, последним подвезли к самолету, он еще стоял, все с надеждой смотрел в сторону аэропорта — может, где-то в окне появится, рукой махнет… Не видно. А он дрожит, дрожит от холода и страха.
— Пожалуйста, проходите, — его буквально подтолкнули, и на борту он словно прилип к запотевшему иллюминатору — лишь капельки дождя на стекле, — там ночь, холодно, ветрено и там останется Аврора.
А он уже в тепле и улетает, понимая, что более никогда не увидит Норвегию, как не увидит более в своей жизни любви, счастья, и нет мечты… только смерть впереди. Лишь она — перспектива.
В весьма угнетенном состоянии пребывал Цанаев весь полет. Он думал, что более не только видеть, даже общаться с Авророй не будет, она не хочет. А только борт приземлился — на телефоне сообщение: «Огромное спасибо за деньги. Очень нуждалась. Скоро заработаю большую сумму. Верну. Берегите себя. А со мной контакт более не ищите. Прошу. Так надо».
Даже имя не написала, номера, как всегда, нет. И Цанаев, конечно, чуточку зол — обратной связи нет, словно с потусторонним миром общается. А в тоже время как он рад, — не зря полетел, помог. Но самое главное, еще контакт безусловно будет — она попытается деньги вернуть.
Ждать пришлось недолго. Пару дней спустя звонит Ломаев:
— Гал, надо увидеться. Дело есть, — о чем угодно думал Цанаев по пути в университет, а старый друг его удивил, вернул ему коробочку — подарок Авроре.
— Откуда? Кто дал?
— Не знаю. После лекции на кафедру зашел, а это на моем столе. Сотрудницы говорят, какой-то студент, видимо, чеченец, заходил, попросил тебе передать.
По старой памяти они пошли в университетское кафе. Пока пили чай, Цанаев поведал о своей поездке в Норвегию. Потом еще долго говорили о жизни, науке, делах, и вдруг запиликал телефон Цанаева. Сообщение, словно она за ними следит: «Спасибо за подарок. Ну, зачем мне такая роскошь? Пусть это будет подарком Вашей младшей дочери. Берегите себя. Я Вам так за все благодарна».
Вновь ни имени, ни обратного номера нет. Цанаев от этого сообщения очень растрогался, опечалился. Ему захотелось остаться наедине, как в молодости, студенческие и аспирантские годы, прогуляться по живописному, вечнозеленому сосновому университетскому парку.
Была зима. Вечерело, крепчал мороз, ветерок
«Бедная, одинокая Аврора! — подумал Цанаев. — Что она мне хочет сказать? Что-то хочет сказать, но не может».
И он не может ей позвонить, от этого ему плохо. Даже в этом прекрасном парке ему плохо, неспокойно.
Он поторопился домой. Когда сошел с трамвая, было уже темно. Сокращая путь, он шел по прото-реной меж больших сугробов тропинке и был уже у самого подъезда, как на пути оказался огромный джип.
В душе ругая водителя, Цанаев через сугробы проложил себе путь и уже был у подъезда, как из джипа его на чеченском окрикнули. В одном костюме, ежась, руки в карманах брюк, к нему засеменил крепкий, коренастый молодой человек.
— Добрый вечер, — на чеченском поздоровался, и как принято по-чеченски, обнял старшего, справился о здоровье, житье, бытье. — Вы меня узнали? — они стояли как раз под фонарем, и Цанаев, конечно же, его узнал, да сделал вид, что не может вспомнить, так он не желал этой встречи, но она уже была, и ему говорят. — Я Бидаев. Вспомнили?
— Ну и что?
— Поговорить надо. Дело есть.
— Что ж, — Цанаев развел руками. — Раз у порога, давай зайдем: чай попьем, поговорим.
— Нет-нет, спасибо… А давайте в кафе зайдем, тут рядом, а может, проедем, в ресторане поужинаем?
— Спасибо, тороплюсь, — отрезал Цанаев.
— Тогда хоть в машину сядем, — улыбается Бидаев. — Мне холодно, дубленку на работе забыл. Простужусь.
— Да, вас надо беречь, — сжалился Цанаев.
Машина большая, снаружи черная, а внутри белая. Тепло, приборы красиво светятся; правда, выражение лица Бидаева почти не видно, накурено, и хозяин вновь бесцеремонно закурил, как бы настраиваясь на разговор:
— Огороды городить не буду, как-никак, мы земляки, — он говорит на чеченском. — В общем, как нам известно, ты работаешь на иностранную компанию, — он сделал паузу, как будто задал вопрос.
— Ну и что? — Цанаев еще более насторожился.
— Собираете информацию, — это тоже то ли вопрос, то ли утверждение.
— Ну и что?
Бидаев глубоко затянулся и выдохнул дым на Цанаева.
— А это разве законно?
Цанаев невольно вздрогнул, он и так знал, что от встречи с Бидаевым ничего хорошего ждать нельзя, но теперь убедился, что желательно вести сугубо протокольный разговор, не поддаваясь на провокацию, и в таком случае лучше говорить на русском:
— Господин или, как у вас правильно, товарищ Бидаев. Кстати, какого вы звания?.. Уже майор? В тридцать лет? Ах, да, у вас в Чечне год за три и лычки в награду.