Авиаторы света
Шрифт:
Я верю, что Россия под покровом Матери Божией соберет свой рассеянный Дух, станет с ним мужественной и защитит себя и веру от всех дьявольских сил, ненавидящих Россию, как колыбель православия!
Татиана – дивное православное имя. А русские дворяне называли своих Татиан по-домашнему: Тата! Мне очень хочется называть тебя этими именами – они соответствуют твоей внутренней динамике. Спасибо, что ты у меня появилась.
С любовью о Господе м. Алипия.
14 сентября 20.. г., 1:58 пользователь Татьяна <@list.ru> написал:
Матушка
P. S. Очень тронуло, что ты назвала меня в письме Татианой, так когда-то звал меня мой духовник.
Так началась наша дружба, матушка стала мне духовной сестрой, и даже больше, духовной м. А.! – так пригодилась аббревиатура. Это многое изменило, мне кажется, я начала мыслить и писать иначе.
Как и многие, кто перешагнул «рубеж сорока», я задавалась вопросом, с кем буду стареть, точнее, с кем буду общаться, о чём смогу говорить. Когда-то знакомая директор библиотеки поставила меня в тупик фразой: «Интересно, с кем могла общаться Анна Ахматова в конце жизни – с учётом того, что её близкий круг, люди высокообразованные и талантливые либо уехали за границу, либо умерли, либо были расстреляны, и учитывая, что сама Ахматова – гений, глыбище, каких больше нет?».
Отнюдь не забираясь в такие высоты и оценивая себя реально, я всё же с ужасом ловила себя на мысли, что уже сейчас не так много людей, с кем я могу разговаривать на одном языке, и кто меня понимает. И очень обрадовалась, что в лице матушки Алипии одновременно обрела собеседника тонкого и чувствительного, и наставника, за которым можно тянуться. Но о том, что я еду в монастырь, я не сказала даже ей.
Авраама призвал Господь. Господь искал Авраама, а тот даже уклонялся, бегал от него, что значит – народ избранный, им было проще. А у меня – наоборот. Ищу Господа как только могу, ищу и спотыкаюсь.
…Вхождение в монастырь оказалось проще, чем я ожидала. Когда я подъехала, старинные, окованные железом ворота были открыты. Дежурная вызвала монахиню с красивым именем сестра Стефания, отвечающую за паломников. Я начала было сбивчиво объяснять, что, возможно, не подойду на эту роль, недостойна. Матушка Стефания, женщина средних лет, быстро взглянула на меня из-под круглых очков и ответила кратко:
– Подойдёте. Я вижу. Возможно, даже захотите у нас здесь остаться…
И обратилась к стоящему рядом колоритному бородачу, видно, из вольнонаёмных, с длинными, собранными в пучок волосами («хозяйственник», – подумала я):
– Машину – в гараж, вновь прибывшую – в келью.
Во дворе монахини, пожилые и молодые, в длинных мантиях и клобуках, плавно спешили по своим делам, и меня поразили их лица, совершенно иные, чем у людей в миру: какие-то очень бледные, одухотворённые, ясные.
Так я попала в другой мир, «мир в церковной ограде», как ещё его называют. В келье, куда меня поселили, было 14 кроватей, но людей мало – всего две пожилые простые женщины. Они объяснили, что утром и вечером все ходят на службы, а днём – послушания. Я положила пакет с самым необходимым на койку, которую мне показали, и отправилась на первое послушание.
Работы, куда меня направляли, сменялись церковными службами, которые здесь длились значительно дольше, чем в обычных немонастырских храмах. За
В первый же день я «прилепилась» к женщине на кухне, назвавшейся Марией. Она подошла после молитвенного ужина (странники и трудники питались отдельно от монастырских) и попросила помочь с уборкой. Я с радостью согласилась. А чуть позже, всплеснув руками и укоряя себя, Мария побежала просить благословения на новое моё послушание у матери-распорядительницы и успокоилась только тогда, когда получила его. «Правило послушания» соблюдалось неукоснительно, вплоть до того, что когда я попыталась помочь ветхой бабульке вымыть полы, над которыми она трудилась из последних, казалось бы, сил, та решительно воспротивилась: «Что ты, это моё послушание, и я должна его выполнить!». С поваром Марией мы до полуночи перебирали и резали овощи, заготавливали ингредиенты для утреннего компота, ставили тесто на пирожки. (Интересно, что вместо дрожжей здесь использовали кислые яблоки, я раньше не знала такого рецепта, – чтобы у людей не болели желудки!). И я в очередной раз подивилась продуманности и умелому ведению безотходного хозяйства, монастырский стол был полезным и вкусным и за счёт растительной пищи со своих огородов весьма экономичным. А потом я под руководством Марии читала вечернее правило. Она, несмотря на тяжёлый день, слушала стоя, возле иконы и тихонько поправляла мои ударения – каноны, акафисты.
За всё это время мы не сказали друг другу ни слова.
– Не будем разговаривать, иначе уйдут дух и сила молитвы… Душа умилялась и воспаряла, я была готова заплакать. И так ждала этих слёз!
Не помню, как попала в ту ночь в свою келью. У меня с детства «географический кретинизм», и я ещё долго блуждала по коридорам трёхэтажного здания. Помню, что когда, наконец-то, пришла, большинство кроватей были заняты, я с трудом определила своё спальное место по оставленному сверху пакету. В коридорах горел свет, некоторые бабульки, опираясь на бадики, читали по книгам молитвы. Я тоже молилась, лёжа в кровати, как могла. И когда около 5 утра зазвонили колокола к утренней службе, то я так и не поняла, спала в эту ночь или нет. На душе было радостно.
И только заправляя постель, я с удивлением обнаружила, что на ней до меня уже кто-то спал, причём не день и не два, а достаточно долго. Но этот факт нисколько не покоробил. Скорее, развеселил.
– Да ты лучше перейди на другую кровать, это Алинино место, она уехала домой на побывку, – прокомментировала Саша, мы успели познакомиться утром…
И тоже рассмеялась.
Монахини и мирские под звон колоколов со всех сторон спешили на службу в храм, мы присоединились к потоку…
…Подниматься в несусветную рань, умываться ледяной водой, отказаться от прежних привычек, весь день быть на ногах, стараться быть полезной и максимально впитывать новые впечатления – это, на удивление, не мучило нисколько, напротив, создавало необычную лёгкость и эйфорию.