Август

Матевосян Грант Игнатьевич

— Они же на зиму были, — сказал мальчик.

— Надевай, — сказала мать.

Обувь ладно обхватила ногу, и мальчик вспомнил гладкий валун на берегу реки.

— Да ну, — сказал мальчик. — Оставим, зимой будем носить.

Мать завязала шнурки и провела рукой по ботинку. И снова провела рукой, погладила ботинок. Второго ботинка не было.

— Весь мир ходит вырядившись, — сказала мать. — А ну дай сюда, — и мать нагнулась, заглянула под тахту. И мальчик вспомнил про него — рука матери

извлекла из-под тахты брата. — Цы, — шептал он. — Цы-е-бо, це-бо…

— Цебо, — сказал мальчик.

— Цебо, — захлопал глазами брат. — Цебо — что такое?

— Не знаю, — сказал мальчик.

— А это золото? — сказал брат. — Эти буквы тут из золота?

— Нет, — сказал мальчик. — Это бронза, бронзовая краска.

— Бронза, — сказал брат. — А бронза не золото?

— Нет, — сказал мальчик. — Бронза — это бронза.

— Бронза — это бронза и немножко золото, да? — спросил брат.

— Нет, — сказал мальчик. — Золото — это золото, а бронза — это бронза.

— Э-э-э… — запутался брат. — А что же тогда золото?

Руки у матери были отечные, золотого кольца на безымянном пальце почти не разглядеть было.

— Золото — это мамино кольцо, — сказал мальчик, и брат взял материну руку, повертел её, поглядел на неё сверху, снизу, растопырил пальцы на ладони, раздвинул наплывшую на кольцо кожу, и рука уже не принадлежала матери, он обследовал эту руку со всех сторон, потом положил матери на колено и сказал:

— Золото лучше или бронза?

— Золото, — сказал мальчик.

— Верно, золото. Почему же тогда не золотыми буквами написано?

— Не знаю, — сказал мальчик.

— А что значит Цебо?

— Цебо — имя, название обувной фабрики, — сказал мальчик.

— Верно, — сказал брат. — А разве у фабрики может быть имя?

— Может, — сказал мальчик.

— Это как же?

— А так, — сказал мальчик.

Брат лёг на пол и стал разглядывать подошву ботинка: «Цы… цы… е…», а мать завязывала шнурок в это время, она завязала шнурок и погладила верх ботинка, потом ещё раз погладила, и пальцы у матери были толстые и грубые.

— Фабрика — это что такое? — спросил брат.

— Это где много народу работает.

— Знаю, — сказал брат.

— А раз знаешь, чего спрашиваешь?

Брат раскрыл было рот, но не нашёлся, как сказать понятнее, как объяснить, что его мучило, ребёнок на постели скосил глаза на бронзовую этикетку и прошептал «цепо»… Мать сидела на полу и, казалось, дремала.

— Встань с земли, — сказал мальчик брату. — Что тебе нужно, не пойму.

— Не скажу. — Опёршись о ногу матери, брат поднялся, и от его рук у матери на ногах остались впадины.

— Не можешь сам встать, что ли, — сказал мальчик.

Он стоял, обутый в новые ботинки, и брат доходил

ему до пояса. Брат свесил голову и не любил в эту минуту мальчика, но он доходил мальчику всего лишь до пояса, и мальчик взял его за подбородок, заглянул ему в лицо. Шея у брата была слабая, кожа на лице тонкая, а пальцы мальчика очень, слишком грубые для этого лица. Брат стоял, опустив глаза, и не любил в эту минуту мальчика. Но он был мальчику всего лишь по пояс. И было оскорбительным быть таким маленьким, мальчик понимал это, было оскорбительным быть всего лишь с ногу старшего брата, быть с его ногу и стоять перед этой ногой.

— Ну ладно, — сказал мальчик. — Нечего торчать перед глазами.

Мать как бы очнулась, сказал «оф!..», и это было похоже на то, как взлетает маленькая птица, но точно так же, говорят, отлетает душа человека, точно так же, говорят, она отлетает. Душа отлетает, и тело остаётся — как покинутое гнездо, как покинутое, пустое гнездо птицы, которое медленно начинает гнить с этой минуты…

Брат не смог долго оставаться под грузом обиды, его маленькое тело было ещё недостаточно серьёзным для такого груза — и он, как жеребёнок, выскочил-выпрыгнул из своего состояния оскорблённого. Он сказал матери:

— Оф! А от тебя чем-то пахнет… Я знаю, чем от тебя пахнет… Офом!

— Заткнись, — сказал мальчик.

Мать спрятала улыбку и сказала:

— Чтоб тебе пусто было, каким ещё офом?

— Он не знает, — сказал брат. — Я знаю…

— Опаздываешь, — сказала мать мальчику. — Пойдём провожу тебя.

— Дай гаты, — сказал ей брат.

Мать как-то поспешно вышла из комнаты. Брат пошёл было следом, но маленький в комнате оставался один, и брат вернулся.

— Вот так всегда, — сказал брат. — От самих гатой пахнет, а они: «Опаздываешь, идём провожу…»

— Дурак, — сказал мальчик.

Брат не ответил, но было видно, что он думает. Своим чистым простодушным умом младшего он думает: «Сам ты дурак, и дурак, и ещё кое-что».

— Дурачок, — сказал мальчик. — Ишачок.

— А ты цебо, — сказал брат. — Цебо.

— Что тебе со станции привезти? — спросил мальчик.

— … — беззвучно ответил брат. И очень даже было понятно, что он хотел сказать.

— Ешь малину, — сказал мальчик.

— Ешь сам, — сказал брат, и было понятно, что он не про малину говорит, но нельзя было взять и избить его, потому что нельзя быть старше и стоять обутым в новые ботинки перед босым младшим.

Маршал с лошади приметил новые ботинки брата, хмыкнул: «Пах-пах-пах-пах!» — и надулся, передразнивая важность мальчика.

— А ты одной божьей коровки не мог найти ребёнку, — сказал мальчик. — Слезай с лошади.

— Целый час искал, нигде не было.