Авдотья и Пифагор

Бангкок Пифагора не потряс.

Слишком тревожили мысли о московском бытии Дуняши. Да и текущие дела не способствовали проявлениям туристских инстинктов.

Хотя ничего подобного он, конечно, раньше не видел. Ни гигантского Будду позолоченного, встретившего их прямо в аэропорту. Тоже, кстати, гигантском — Александр Федорович сказал, что самом большом в Юго-Восточной Азии.

Ни отеля пятизвездочного с таким бассейном, что в нем свободно мог бы резвиться средних размеров кит. Да еще на такой высоте, что многие птицы

А когда Пиф зашел в свою комнату (она примыкала к люксу Богдановых), то вообще удивился: ну зачем ему одному две кровати, да еще и диван?

А вот что понравилось — это вид из окна. Внизу все было пестрым и в основном зеленым. И это самое все, насколько хватало глаз, рассекалось прямыми линиями каналов с мутной, тоже зеленой, но с коричневатым оттенком водой. Каналы казались неширокими, хотя, возможно, сказывался эффект тридцать второго этажа, а вот движение по ним было более чем оживленным.

Катера совсем не походили на привычные, «Москвичи», что пыхтят на главной — и единственной, не считая Яузы, — судоходной реке российской столицы. Здесь они были приземистые, широченные — чуть не на весь канал. Благо встречных не наблюдалось: то ли движение одностороннее, то ли предусмотрены разъезды, как у железнодорожных составов, на одной колее.

Передвигались необычные плавсредства плавно, но шустро. Пристань располагалась прямо перед гостиницей — и за несколько минут, что Пифагор простоял у окна, причалило три штуки. График как в московском метро.

Не успевал катер ошвартоваться, как народ валом валил на берег. Причем не через вход-выход, а вдоль всего борта, поскольку сплошных стен конструкция не предусматривала. Как только «приливная» пассажироволна иссякала, с пристани на борт той же методой заливалась волна «отливная» — и немыслимое количество быстро скапливавшихся тайцев и туристов моментально исчезало в емком чреве суденышка.

Все это проделывалось столь ловко и регулярно, что Пифагор, завороженный зрелищем, впервые за последние месяцы забыл про свою главную думу, из-за которой и заграница не радовала, и фантастический Бангкок не потрясал.

Вернула его к действительности Ольга Николаевна.

– Дима, будь добр, помоги.

Он метнулся в открытую ею дверь между номерами и сразу оказался в их люксе. Ожидал увидеть что угодно — за время путешествия Александр Федорович дважды терял сознание, — но требовалась всего лишь несложная житейская помощь.

Пиф ловко, какими-то по-особому мягкими движениями раздел Богданова донага и, взяв, как ребенка, на руки, отнес в ванную комнату.

Да, если бассейн в этом отеле был похож на море, то ванная явно тянула на приличный бассейн.

Ольга Николаевна уже набрала в нее воды. Пифагору не надо было проверять температуру, он давно убедился, что она все делала быстро и точно.

Александр Федорович вытянулся в ванне во весь свой рост, и на фоне ее белизны еще сильнее выделилась болезненная худоба и нездоровая желтизна кожи. Ему явно было приятно и, как обычно, во время таких процедур — немного неловко.

– Напрягаю я всех, —

– Перестань, — буркнула Ольга. — Никого ты не напрягаешь. Дима — на работе, а я — твоя жена.

Больной прикрыл глаза и тихо вкушал нечастое в последние месяцы физическое удовольствие. Отсутствие боли уже было радостью. И как этого не понимают люди, у которых пока ничего не болит!

Пифагор с привычным сочувствием оглядел своего пациента.

При приличном росте масса тела — максимум килограммов пятьдесят. Умные глаза без очков кажутся растерянными. Но хоть не такими, какими они были при их первой встрече.

Богданов тогда впервые услышал о своем диагнозе, и глаза его были полны боли и ужаса. Хотя выглядел он в тот день много лучше, чем сегодня.

«Вообще, он молодец», — подумал о больном Пиф. С паникой справился быстро. Взял себя в руки, начал приводить в порядок дела. Ему помогало то, что были на свете люди, о которых он беспокоился больше, чем о себе. Старшая дочь жила с мужем за границей, Пифагор ее не видел, хотя несколько раз отвечал ей по телефону. И младший сын, Вовка, совсем пацан, только в школу пошел — его сейчас оставили с бабушкой, мамой Александра Федоровича.

Ну и, конечно, Ольга Николаевна.

Она любила своего мужа какой-то скрытой, непоказной любовью.

Как львица, что ли. Все взяла в свои руки и сама потихоньку сохла вместе с больным, не в силах смириться с неизбежным будущим. Удивительно: Александр Федорович смириться со своим будущим постепенно сумел, а его жена — нет. Именно она стала инициатором этого странного предприятия: поездки с безнадежно больным мужем к какому-то крутому знахарю-хилеру в бесконечно далекие Филиппины.

После водных процедур больной почувствовал себя гораздо лучше. У него вообще была очевидная ремиссия, особенно неожиданная после трех недель сплошных болевых атак.

Рак часто ведет себя непредсказуемо, но в этом случае крутой вираж болезни мог только радовать. Потому что совсем недавно, в Москве, глядя, как мучается пациент, Пифагор был готов согласиться с апологетами эвтаназии. Теперь уже нет.

Ведь если б Богданов выпросил тогда у Пифа избавительно-смертельную инъекцию — а он просил! — то никогда бы не увидел Бангкока. А так, глядишь, еще и Филиппины повидает.

На случай возвращения чудовищных болей Пифагор выклянчил у своего кумира-руководителя, доктора Балтера, особые запретные таблетки, которые позволялось давать лишь тогда, когда боль станет невыносимой. Это лекарство было не только безумно редким, но еще и опасным для врача: не сертифицированный в России наркотик Балтер привез из-за рубежа, с одной из научных конференций, куда его без конца приглашали разные звезды международной медицины. Леонид Михайлович Балтер и сам был светилом, причем всемирного масштаба. Тем не менее даже ему пришлось бы несладко, докопайся кто до этих самых фиолетовых таблеток. У нас ведь испокон веков так: умереть от боли — пожалуйста, а вот снять боль, нарушив требования какой-нибудь доморощенной бумаженции, — только под риском тюрьмы.