Аватар судьбы

Литвиновы Анна и Сергей

– Нет, из иного варианта настоящего.

– Ага, ага, – закивал мужчина, будто бы Данилов все ему объяснил, и снова погрузился в марсианский фотографический альбом.

– Душевно вам благодарен!

И Алексей вышел из «Библио-глобуса» – то есть, простите, «Книжного мира». Двери были оборудованы рамками, реагирующими на воровство – ну и слава богу, а то он совсем решил бы, что оказался в коммунистической утопии. Но с рамками или без, мир вокруг ему нравился, причем нравился гораздо больше его собственного. Не портила окружающее даже огромная статуя железного Феликса в центре площади – наоборот, с такой доминантой площадь выглядела более законченной. Данилов почему-то даже не сомневался, что она, как и прежде, носит имя Дзержинского, а здания вокруг (в них светилась пара

окон), как прежде, именуются КГБ.

Он спустился в подземный переход. У входа в метро (разумеется, под названием «Площадь Дзержинского», а не «Лубянка») и впрямь имелся целый ряд телефонов-автоматов, будок десять, и почти все они были востребованы. Алексей двинулся по длинной кишке перехода по направлению к Никольской, которая, он был совершенно уверен, именовалась тут по-старому – «25 Октября». Ему пришло в голову, что он, пожалуй, хотел бы задержаться в этом мире. Который выглядел справедливее и во многих смыслах чище, чем его собственный. Впрочем, дело тут, наверное, обстояло, как в загрантуризме: в первый день или даже неделю все страны кажутся прекрасными, а вот попробуй пожить там, обустроиться, вписаться! Но все равно, если бы он мог, он бы остался. Ему хотелось остаться.

Вот только как быть с Варей? Он в любом случае не хотел оставаться без нее. Ему ни один из самых распрекрасных миров без нее не мил! Но есть ли она здесь? И как ее найти? Да и кто она тут? Почему-то показалось, что в этом мире ее карьера должна сложиться еще более впечатляюще, чем в обычном, и она, пожалуй, могла уже дослужиться до полковника. Оставалось только ее найти.

По сотовому, совершенно понятно, звонить здесь бессмысленно. Однако Данилов помнил номер Вариного городского. Пока он гулял, наступил вечер, и она вполне могла оказаться дома. Алексей вышел из перехода в начале Никольской, сиречь Двадцать Пятого Октября, – улица и тут оказалась пешеходной. На пересечении с Большим Черкасским переулком имелся продуктовый магазин, а возле него – две телефонные будки, стильные и красные, словно в Лондоне. Данилов вошел в одну из них. Автомат работал все-таки не от «двушек», как в немыслимые советские времена, а от пятнадцатикопеечных монет, как в короткий период начала девяностых, – все же инфляция и в этом мире имела место.

Алексей бросил монету, накрутил на диске городской Вари. Механический голос ответил: «Неправильно набран номер». Данилов сообразил, что набирает телефон по-новому, с трехзначным префиксом вначале, но очень может быть, что никакой реформы телефонной связи здесь не провели. И тогда он повторил вызов из семи знаков. Установилось соединение. Пошел гудок. Трубку не снимали. Пять сигналов, семь, восемь… «Ну же, Варя!» – взмолился он. Он представил: вот она спешит из кухни взять трубку, по пути отряхивает свои крупные руки от муки (бог его знает, откуда в воображении взялась эта мука!)… Но – нет. Девять гудков, десять, одиннадцать… Безнадежно… Вот уже пятнадцать. Нет, ее нет дома.

Где Варя работала, даже территориально, он и в своем мире не знал. Как не знал ее рабочего телефона. Что оставалось? Ехать к ней на Новослободскую, в генеральскую квартиру? Искать ее там? В задумчивости он вышел из будки и сделал несколько шагов по направлению к Красной площади. Никольская казалась менее богатой, но более человечной, как встарь – может, оттого, что по сторонам не было роскошных бутиков, которые заполонили улицу в его мире. Здесь царили более доступные заведения: «Продукты», «Бутербродная», кафе «Турецкие сласти»… И тут дорогу Данилову заступили трое. Трое ничем не приметных мужчин среднего возраста в пальто-плаще-куртке. Двое стали по бокам, как бы готовые придержать его в случае, если он рыпнется, а третий, видимо, главный, быстро вытащил из кармана красную книжечку и раскрыл, не выпуская из рук. Взгляд успел заметить: КГБ СССР, капитан Асеев… «Товарищ Данилов, – проговорил Асеев утвердительно, – вам придется проехать с нами». И в этот самый момент Алеша заметил, что лицо человека, пришедшего его арестовывать, как две капли воды похоже на лицо полицая, который охотился на него на улице Советов города Энска в первом сне: бледное, невыразительно-блеклое… И на лицо

того пассажира автобуса, что с ненавистью смотрел на него в его втором сне… И тут он изо всех сил дернулся, чтобы бежать – но двое чекистов с боков придержали его за руки, – и тогда он дернулся еще сильнее…

И – проснулся. В тюремном боксе, скорчившись на узкой и короткой деревянной лавке.

Варя

А Варе в ту ночь спалось ужасно, несмотря на то что по комфортабельности окружающая обстановка во много раз превосходила условия, в коих находился Данилов. В меру мягкий матрац, прекрасное широченное ложе королевского размера, хорошо проветренная спальня. И, что удивительно и даже обидно, никаких отвлекающих звуков – из недр их генеральского дома или со двора. Ни телевизор ни у кого за стенкой не бубнил, ни бегали по потолку ножонки малышки из квартиры сверху, ни машины во дворе не газовали и никто не орал в пьяном угаре. Лишь мерный, глухой шум большого города, его дыхание. И то если окно откроешь. А коли прикрыть его – и вовсе ничего не слыхать. Тихо, как в гробу. И только мысли, мысли, мысли. Обступают – не отогнать. Главная, конечно, про Алешу. Как он? Что с ним? Но и иных, попутных, множество: неужели и впрямь для кого-то или чего-то опасен Зубцов? А если да, то чем? И почему вдруг возникло столь плотное внимание к отставнику и всем, кто с ним связан? И кто стоит за гонениями на экс-полковника?

Но обиднее всего, что строить различные предположения Кононова могла сколько угодно – ответа ни на один ее вопрос, сколько ни размышляй, найти было невозможно. И Петренко, как назло, не звонит. Да и делает ли он хоть что-нибудь? Пытается ли разыскать Данилова, вызволить его?

А время – два, потом – три. Полчетвертого. Проворочавшись полночи без сна, Варя отправилась в гостиную, включила телевизор, который обычно месяцами пылился невостребованный. Бездумно пощелкала пультом спутникового ресивера. Наткнулась на старые советские мультики. Странная, конечно, идея – без четверти четыре ночи запускать в эфир мультипликацию. Для кого? Для таких, как она – изводимых бессонницей?

Взяла из вазы яблоко – оно пылилось здесь еще с тех пор, как они уезжали на юг. Помнится, Варя за день до отъезда принимала у себя Данилова. Она всегда любила встречать гостей красиво, тем более близких. Поэтому выложила тогда в вазу персики, сливы, груши, виноград. И одно красное яблоко. Получился изысканный натюрморт. Прочие фрукты, самые вкусненькие, они тогда подъели – а бедное на фоне заморских даров яблочко так и осталось невостребованным. Вот и пролежало чуть не три недели.

Есть Варе захотелось страшно, но ничего более калорийного она в четыре утра позволить себе не имела права. Поэтому полой халатика обтерла плод от пыли и надкусила. И сразу из глаз полились слезы. Представилось, что это яблоко – одно, одинокое, забытое, заброшенное – не что иное, как аллегория ее несчастной, не нужной никому жизни.

Поревела, горюя – но потом взяла, что называется, себя в руки. Пошла в ванную, умылась. Слезы вымыли из организма тоску неизвестности и досаду. Она успокоилась, даже сполоснула на кухне надкушенный плод, разделала его ножом и съела, аккуратно, по кусочку, смакуя каждый и пытаясь получить от низкокалорийного корма максимальное удовольствие. А потом устроилась в гостиной на диване под пледом. И, наконец, уснула – свернувшись калачиком, под покрикивание с экрана удалых сказочных персонажей с хорошо поставленной, очень советской дикцией.

Петренко

Полковник относился к тому редчайшему ныне типу начальников, что не только думают, но и заботятся о своих подчиненных. Потому, наверное, в большие чины не вышел. Конечно, звание у него немаленькое, и должность генеральская, и в службе своей достиг он самого верха, расти больше некуда. А только разве сравнишь его полет с высотами, коих достигли иные сверстники и коллеги, которые теперь целыми областями, отраслями и, что там говорить, странами рулят! Да вот совестливость в коробочку не положишь и в дальний комод до лучших времен не спрячешь. А совесть у Петренко изначально имелась, и за время службы он ее не подрастерял.