Шрифт:
Иржи Берковец
Аутосонидо
Ключ загремел в замке, тяжелые кованые двери со скрипом открылись, и Педро вошел. В узкой сводчатой комнате было почти темно. Луис высек огонь. Мерцающий свет озарил голые стены, сверкнул на струнах лютни, висевшей над убогим ложем, и упал на темные корешки книг, аккуратно расставленных в нише. Педро подошел к окну. Из патио доносился сильный пряный запах кампанулы, на угасающем кобальте горизонта заблистали первые звезды.
Тихий аккорд, прозвучавший навстречу спускающейся ночи, задрожал и вылился в новую гармонию: звуки, вначале еле слышные, постепенно усиливались, слетая со струн под волшебной рукой мастера. Только один человек во всей
Педро оглянулся. Лютня висела на стене. В углу, у стола, Луис склонился над небольшой деревянной шкатулкой с круглой рифленой крышкой, из которой торчало диковинное приспособление, заканчивающееся пергаментной воронкой. Крышка медленно вращалась, и из аппарата неслись звуки лютни Агиляра.
Луис с улыбкой посмотрел на пораженного Педро. Затем нажал на какой-то рычажок, диск остановился, и музыка сразу оборвалась. Луис ловко снял диск, положил на его место другой, и тот, щелкнув, пришел в движение.
Педро застыл на месте. Ему казалось, что в мгновение ока комната наполнилась топотом и кашлем толпы. Следом зашумел ошеломляющий поток человеческих голосов. Педро зашатался, с трудом удержав крик ужаса. С широко раскрытыми глазами, почти теряя сознание, он дрожал, весь во власти необычного ощущения.
Лишь спустя несколько минут Педро осознал, что слышит пение, да он уже разбирал слова "Kyrie eleison" [Господи, помилуй (греч.)]. Голоса скрещивались и сливались, то приближаясь, то удаляясь, усиливались и ослабевали. Похоже на хорал в храме Тринидада, мелькнуло в голове Педро, ну, конечно, вот сложный переход басовой партии... да ведь это...
– Мистерия из Элхе, - вздохнул он облегченно.
– Рад, что ты узнал произведение и место, где оно исполнялось, - сказал Луис, когда музыка отзвучала и в комнате стало удивительно тихо.
– Разумеется, это церковь в Элхе, помещение с прекрасной акустикой, где ясно слышны все слова песнопения; Поэтому-то я и решил испытать аппарат именно там. В Элхе я участвовал в хоре на пасхальном богослужении. На репетициях мне удалось спрятать записывающий аппарат под кафедрой.
Только сейчас Педро пришел в себя.
– Открой же мне наконец, что это за чудесный аппарат, который может вобрать в себя и вновь издать звук лютни и человеческого пения?
– Это мое аутосонидо, - улыбнулся Агиляр, - плод давней мечты, долгих размышлений, попыток и трехлетнего упорного, неустанного труда. Погляди! Луис развернул на столе чертежи и рисунки.
– Вот механизм, который передает звук спиральным углублениям на вращающейся пластинке, покрытой особой древесной смолой... Вначале я крутил их вручную, но, когда дон Эстебан привез мне из Германии "el huevo de Norimberk" [яйцо из Нюрнберга (исп.)], карманные часы магистра Петра Геле, я использовал их скрученную стальную упругую пружинку как источник равномерного движения... видишь, заводится вот здесь этим ключом!
Педро с жадностью просматривал чертежи.
– Да, конечно... хитроумно... и при этом удивительно просто, воронка заканчивается пленкой с острым кончиком... Скажи на милость, как ты до этого додумался? Я имею в виду принцип устройства, понимаешь?
Агиляр вытащил откуда-то запыленную бутылку манзанильи.
– Это длинная история, - сказал он, когда друзья пригубили доброе вино из Санлакура, - она началась еще во времена моего ученичества в Альмерии. Однажды в саду дона Лопеса я увидел стройную девушку, которая рвала цветы такими изящными движениями, что я глаз от нее не мог отвести. Вскоре она скрылась в лавровой беседке. На следующий день я увидел ее прелестное лицо у фонтана.
И тогда я понял, что она глухая. Меня захлестнула волна мучительного и одновременно нежного чувства. Я подошел к ней поближе, наклонился к ее устам - она инстинктивно закрыла их вуалью - и прошептал в ароматную гладкую кисею два слова... и в ответ именно эти слова отчетливо слетели с ее уст. "Любовь моя!" Она любила меня, как и я ее, что еще она могла сказать? Разве близкие существа не высказывают подчас мысли одними и теми же словами, в одно и то же время?
Уже тогда мне показалось, что вуаль, спущенная на уста девушки, уловила мое признание, словно звук моего голоса застрял в ней и снова ожил.
Много воды утекло с тех пор. Сейчас у нас тысяча пятьсот тридцатый год, а то было почти двадцать лет назад. И давняя-давняя мысль не давала мне покоя. Разумеется, путь от вуали к пленке был трудным и долгим. А все прочее...
Луис опорожнил бокал и поставил его на стол. За окном звенели цикады. Педро все еще изучал чертежи.
– Это великое дело, Луис, - медленно произнес он.
– Даже представить себе не могу всего величия твоего изобретения. Неподражаемое исполнение инструментальных и вокальных произведений не исчезнет бесследно, когда кончат дни свои те, кто услаждал ими слух своих современников. Подумай только...
– Педро вскочил и начал расхаживать по комнате, - если бы наши предки знали нечто подобное в те времена, когда жил Хуан Руис, мы еще сегодня могли бы восхищаться его легендарной игрой на виоле! И не только музыка!
– Педро остановился у камина.
– Слово тоже переживет века, слышишь, Луис?
– обратился он к Агиляру, который возился у аппарата: поставил гладкий диск, повернул воронку в сторону говорящего и нажал на рычажок.
– ...мысль, высказанная вслух, действеннее мертвого письма. Ты понимаешь, какое это будет оружие в борьбе с предрассудками, суевериями и невежеством, легче будет победить косность и мракобесие...
Громкий стук в дверь прервал рассуждения Педро. Агиляр удивленно посмотрел на друга. Вновь раздался стук, и чей-то голос произнес:
– Именем Высшего совета инквизиции, откройте!
Луис схватил Педро за руку.
– Беги! Сюда! Из окна прыгнешь на балкон, оттуда по крыше спустишься в винный погребок Мануэля, а там уже легко найдешь дорогу. А это, - он сунул Педро чертежи аппарата, - на всякий случай возьми с собой, я приду за ними. Поспеши!
Было самое время. Дверь затрещала под градом ударов. Педро вскочил на подоконник и исчез во тьме. В ту же минуту, сломав замок, в комнату ворвался алгвасил с пятью вооруженными стражниками. Они набросились на Агиляра, после короткой борьбы связали его и увели.
В сгустившейся тьме из-за перевернутого стола в углу голос Педро шептал: мракобесие... мракобесие... мракобесие... мракобесие... мракобесие...
Желтоватый свет восковых свечей тщетно боролся с темнотой, рисуя резкие тени на бледных лицах мужчин и скользя по красному бархату знамени с вышитыми на нем оливковой ветвью, крестом и обнаженным мечом. Голос секретаря то поднимался, то угасал, подобно пламени свечей в серебряных канделябрах. Луис уже давно перестал слушать, и до него доходили лишь несвязные обрывки фраз: